Category: транспорт

Category was added automatically. Read all entries about "транспорт".

фиолетовый

(no subject)

Я вспомнила: мы тогда расходились,
Я – к поезду, а ты – обратно в метро
(до закрытия). И это было как ирис
прорастает сквозь легкие, раздирая нутро.

Вот так: уносит длинный питерский эскалатор,
и я все выше и меньше, исчезну скоро совсем,
я стану нечеловеком, пятимерным, крылатым,
и уже не я позвоню из вагонных стен.

Куда мне теперь девать любовь, если ты остался
маленьким, еле видимым человеком внизу,
если ты растаял там, на питерской станции,
и куда мне теперь, не вывезу, не довезу?

Некого мне больше любить, и я раздаю старухам,
Бездомным котам – любовь, только все она прибывает,
Бьется в моих висках, как океан, - глухо,
Подступает, словно прилив на сваи,

И взметаются вихри белого цвета отцветших вишен,
и по двору прыгает серый дрозд,
и шорох белой сирени под ветром слышен,
и во мне столько нежности, что ничего не вижу от слез.
фиолетовый

Пустота вероятней и хуже ада

Когда она смеялась и запрокидывала голову, то рана на ее горле открывалась, словно голодная алая пасть. Почему-то это удивительным образом притягивало взгляд Андрея. Они сидели на полу вагона небольшим кружком, разложив карты на старой газете, и играли в «дурака», а она болтала с кем-то возле окна и постоянно хохотала. Рот у нее тоже был ярко-красным.

Поезд шел медленно, неровно дергался. За окном всегда был один и тот же пейзаж. Тянулись бесконечно длинные провода, и у Андрея не было ни малейшего представления о том, откуда и куда они шли, что по ним передавали. Бесконечные осенние поля рыжели и мокли. Сидящий напротив Андрея дядя Жора выругался и сгреб карты. Он был здесь уже очень давно, и с костей его пальцев отслаивались куски плоти. Желтые длинные ногти царапали грязную поверхность карт. Когда-то внешность дяди Жоры пугала Андрея. Потом он привык.

Девушка с перерезанным горлом оставила своего собеседника, села между Андреем и Саньком непринужденно, словно ее позвали. Она откинула волосы, и при этом движении рана на ее горле снова открылась, как жуткий зевок.
- Привет, ребята. Я с вами?
Она скорее утверждала, чем спрашивала.
Дядя Жора пожал плечами.
- А и почему бы не с нами. Погодь, вот останусь я в дураках – и на тебя сдадим.

Доигрывали молча. Впрочем, ни Санек, ни Андрей, ни дядя Жора разговорчивостью не отличались. Они часто собирались вот так втроем, без лишних слов перебрасываясь картами. Большая часть остальных жителей вагона предпочитала бесконечные споры, почему-то нередко о политике, как будто это имело для них какое-то значение.

- Как тебя зовут? – неожиданно для самого себя спросил Андрей. Она пошла на него с дамы червей; бросила карту и подняла насмешливые шалые глаза.
- Юлия.

Андрей отбился козырной десяткой и подумал, что ему хочется расспросить ее о чем-нибудь еще. Например, об этой ране на горле или о том, почему она здесь. На самом деле, подобные вопросы здесь задавали нечасто. Было как-то не принято.
- Ты новенькая? – продолжил он. Карты ушли в отбой, а сам он пошел на дядю Жору. Тот ковырялся длинным желтым ногтем в ухе, заросшем седыми волосами, и словно бы не слышал разговора, как и Санек.

- Ага, - кивнула Юлия. Она достала из кармана губную гармошку и заиграла что-то протяжное. Сквозь дыру было видно, как пытаются сокращаться поврежденные мышцы.
Доиграли партию. Юлия все больше молчала, только играла длинную протяжную мелодию, и Андрей наконец ее узнал: «Миленький ты мой, возьми меня с собой».

Он встал.
- Без меня пока, ребята. Настроения что-то нет.
- Угу, - хмыкнул Санек. Он тасовал колоду.
Андрей вышел в тамбур. Окно было мутным и заплеванным. Он послюнил палец и потер его, освободив небольшое окошечко. Там были все те же рыжие степи. Ничего не менялось.
Стукнула дверь. Он обернулся. Юлия вышла за ним.

- И здесь всегда так? – спросила она. Тон у нее был отстраненный, почти не вопросительный. Андрей кивнул.
Яркая она была, необычная для здешних мест, выделялась и длинной черной юбкой с широким подолом, и красной кожаной курткой, и выбеленными так, что казались седыми, волосами. И разложение ее совсем не тронуло.

Юлия села на пол, привалившись спиной к стене тамбура. Теперь она смотрела на Андрея снизу вверх. Холодный ветер задувал в щели, и именно это нравилось здесь Андрею.
- А почему вы тут все такие? – так же равнодушно спросила она. – В смысле тело гниет - и мы тоже гнием вместе с ним? Я тоже скоро такой стану?
Андрей немного подумал.
- Нет, - сказал он. – Медленнее.
Она опять заиграла, все так же тягуче и заунывно, все ту же мелодию. Андрей вышел из тамбура и снова сел к картежникам.

Скоро поезд остановился на станции. Станции бывали редко, и Андрей не очень понимал, зачем они нужны. Но на этой к ним с перрона зашел пассажир.
Настоящий, живой пассажир.
Лицо у него было дубленое от ветра, на вид ему было между тридцатью и сорока, одет он был в потертый камуфляж, а за плечами у него болтался старенький рюкзак и чехол для гитары. Похож он был на бича, из вечных бродяг, на самого обычного живого бича, и Андрей невольно потянулся к нему, чтобы потрогать. Очень хотелось. Но одернул себя: нельзя. Почему нельзя – он не знал. Просто это было так.
Остальные тоже повернули к новому пассажиру головы или у кого что от головы осталось. Он остановился в дверях и весело подмигнул:
- Ну что? Скучно тут у вас? Щас что-нибудь организуем.

В чехле действительно оказалась гитара. Он запел что-то из БГ. Юлия достала свою губную гармошку и подыграла. Андрей сам не заметил, как начал подпевать. А вслед за ним и другие – удивленно, словно сами не верили в то, что среди них сидит живой, играет на гитаре, а они поют.
Живой допел, подмигнул почему-то Юлии, достал из рюкзака бутылку водки, отвинтил крышку и отхлебнул щедрым глотком.
- Ну вот, так-то повеселее. А то смотрю, сидите, скучаете. Хочешь? – он протянул Юлии бутылку.
- Я не пью, - ответила Юлия и расхохоталась, откинув голову назад.
- А ты глотни, глотни, - настаивал бич, протягивая бутылку. – Глядишь, и полегчает малость. И другим дай, не жмотничай. Меня, кстати, Валера зовут.
- Я Андрей, - с удивлением услышал Андрей свой голос.

Юлия храбро тряхнула головой так, что Андрею показалось, будто та сейчас отвалится, и глотнула из бутылки. Из дыры в ее горле не вытекло ни капли. Юлия расхохоталась (Андрей заметил, что она часто смеется не к месту) и протянула ему бутылку.
Он понюхал. Пахло обычной водкой. Он глотнул и удивился тому, как по его телу растекается давно забытое ощущение тепла.
- Помню, помню, как же. Ты у нас, Андрюха, прирезал кого-то, так? Жену? Или любовницу?
- Жену, - спокойно ответил Андрей. – Просто не выдержал однажды.
- Да слышал, слышал. Ты терпи, Андрюха, теперь тебе только это и остается, что терпеть. Ничего. Отмучаешься, верно тебе говорю. Рано или поздно – отмучаешься.
- Наверное, - пожал плечами Андрей. Он поднялся и вышел в тамбур. Увидел, что за окном идет дождь. Из-за стекающих по стеклу капель было видно еще хуже. Андрей сам не понимал, что пытается разглядеть, но старательно всматривался в одинаковые поля.
Юлия снова вышла за ним.
- Как оно будет, Андрей? Как оно дальше будет? – спросила она. Теперь в ее голосе не было того равнодушия, что вначале. Она смотрела на него своими шалыми темными глазами даже с каким-то надрывом.
Андрей вдруг понял, что она очень красива.
Ему хотелось сказать какую-то банальность вроде того, что как-то будет, но ему было стыдно говорить сейчас глупости. Тем более что он действительно не знал, как дальше будет. И он обнял ее, осторожно привлек к себе и поцеловал в губы.
Она не отстранилась. Она прижалась к нему, словно он был ее последней надеждой. Андрей видел ее большие упрямые глаза и видел свои руки на ее плечах. Руки были покрыты трупными пятнами и подгнивающими язвочками.
- Ты меня не бросишь? – спросила Юлия.
- Не брошу, - пообещал он. Сейчас ему действительно хотелось, чтобы так было. Внутри у него было тепло. Он обнимал ее, и они долго стояли в тамбуре и целовались, как в юности.
Потом они вернулись в вагон, держась за руки. Бич Валера обернулся.
- А, вернулись. Вот и хорошо, а то мне скоро сходить пора. Нельзя мне у вас долго засиживаться, ребята. Еще песенок сыграю да пойду.

Он играл. Андрей и Юлия, обнявшись, сидели на полу рядом с ним. Андрей видел обращенные к этому бродяге лица – исполненные надежды и веры. Ему очень хотелось, чтобы это не заканчивалось. Но оно должно было закончиться.
Валера резким ударом о струны потушил аккорд, засунул гитару в чехол, а бутылку водки, в которой что-то еще, как ни странно, оставалось, в рюкзак.
- Ну, ребятки, я пошел. Вы тут не тоскуйте так уж. Все равно бог-то вас всех любит, хоть вы тут об этом и подзабыли. Ну да я напомнил. Бывайте.
Он вышел в тамбур и, открыв дверь, прыгнул, легко оттолкнулся, упал, перекатился, встал на ноги. И тут же пропал из виду. В открытую дверь задувало.
Андрей встал и вышел, чтобы закрыть за ним дверь. Можно было тоже попытаться прыгнуть, но внутреннее могучее «нельзя» запрещало. Бороться с ним было бесполезно.

В вагоне было холодно и темно. Он раньше не замечал, насколько. Он привык. В этом можно было существовать. А теперь, когда по вагону пронесся яркой вспышкой этот вызывающе живой бич Валера, было совершенно непонятно, как быть в этой ледяной темноте.
Темнота и холод, открывшиеся Андрею, были настолько жуткими, что он немедленно о них забыл. Осталось только что-то глухое и сосущее внутри.
Он вернулся. В вагоне уже занимались привычными делами. Юлия молча сидела у окна. Андрей прошел мимо нее. Санек и дядя Жора играли в карты на расстеленной газетке. Андрей сел к ним, и ему молча сдали.

2014
фиолетовый

(no subject)

Держись от меня подальше.
Держись от меня подальше.
Я не из тех, кто приносит счастье.
Я из тех, кто кромсает на части
И приносит смерть.
Не трогай меня даже.

Я приношу смерть.
Доказано матиндукцией.
Хватит ссориться, и мириться, и дуться.
Можно не верить в мистику.
Это вполне доказано, смотри статистику.

Весна, зеленеют листья рябины.
Лучше думать, что я тебя не любила.
Выхожу на улицы Петроградки.
У меня разряженный телефон, привкус во рту гадкий.
Трубку никто не берёт даже.
Держись от меня подальше.
Держись от меня подальше.

Чем я хотела закончить? Да тем, что поздно.
Я тебя не пущу. Даже когда поезд
Меня уносит, и я вырубаюсь в снотворном трипе.
Как ты? Списался ли с новой девочкой? Выпил?
Я закинусь снотворным, я вырубаюсь, я не вещун.
Я просто тебя не пущу.

Лучше бы ты держался подальше.
Сразу.
Я - передоз угарного газа.
Я смерть, что поймала тебя. Я поезд,
Несущийся вдаль.
Расставаться - поздно.
фиолетовый

(no subject)

Везёт меня, зайца, за кудыкину гору
Поезд "Казань - Москва", дышит сосед на верхней,
И самая чёрная полночь. Значит, нескоро
День насадит меня на солнечный вертел.

А пока я, заяц, гляжу на седые от снега деревни
С покосившимися домами, где люди живут придорожные.
Изгибаются, мокнут дымом отравленные деревья,
Застывают у них под корою соки подкожные.

А я что, я заяц, трусишка, серая шубка,
В тишине купе затаилась и пребываю,
И вздыхает поезд, на стыках кашляет шумно,
И выбегает за ним собака сторожевая.

В ноябре вода становится льдом, в зимнюю спячку ложится леший,
Я гляжу, как от ёлок да от берёз за окном рябит.
Так бы и ехать, в такой тишине нигдешней
Хорошо не бежать, не бояться, а только любить.
превед

(no subject)

Мальчик спит в электричке и обнимает рюкзак.
Тощий. Нашивка «Вооруженные силы».
Поезд идет на Лугу. Мелькает овраг,
сосны, болота и вечер пасмурно-синий.

Мальчик в пикселе спит, качаясь, словно бычок,
словно доска кончается. Чай проносят.
Русоголов, острижен и краснощек,
едет через болота и через осень.

Господи, усыновить бы. Вот всех бы, всех.
Стать бы большой, до неба, и чтоб руками
всех заслонить. Под черный болотный камень
речка течет. Заяц меняет мех.
Осень кончается. Белка тащит орех.

Усыновить бы. Остановить бы. Спи,
пиксельный мальчик. Пускай электричка едет,
дождь проникают к корням деревьев в глуби,
пусть тебе снятся будущие победы.

Славный мой, лопоухий. Туман вдали –
так бы и ехать мимо маленьких станций.
Все мы уже в раю – нам бы в нем остаться.
Черные речки да рыбаки у мели.
Дождь вымывает кости из-под земли
превед

(no subject)

В небесном своем Простоквашино
небесный сидит Матроскин,
светло в избенке некрашеной,
по небу ползут полоски
красного-красного цвета
красного-красного детства.
Матроскин ест – вниз котлетой
бутерброд из августа месяца.
Вагон голубой, качаясь,
идет к облакам кудрявым,
И стебельки иван-чая
За ним не склоняются. Прямо
Стоят, облетая синим,
а в вагоне – там Чебурашка,
и ящики с апельсинами,
и папа в белой рубашке,
и мама, и кошка трехцветная,
и восьмидесятые рядом,
и мы, совершенно – летние
туда когда-нибудь сядем.
превед

(no subject)

Поезд идет по синему воздуху.
Здесь уже северно,
тут и там поднимаются пушистые ели.
Разломались, раскинулись, заиндевели -
среди долин
в пятнах бродячего снега.
Так светло и тревожно ехать в сумраке пегом.
Черный, синий, да белого клочья,
птица взмывает в небо прямо над поездом,
черная тоже, как небо ночью,
и река по равнине – черным поясом.


Так невероятно, послушай меня,
так невероятно странно,
что я одна еду по призрачному туману,
что я не могу показать это тебе,
что я – здесь, а ты – за тысячу километров,
где нет вот этих пушистых елей,
и этих волнистых долин,
и едва различимого ветра.
За тысячу или, может быть, дальше,
я потерялась, не знаю, нет здесь координат,
нет интернета, нет мобильной связи,
только река – черна, да лесок – мохнат,
проплывают, ни слова не говорят.
Ты говорил на прощание,
что мы все равно всегда вместе,
но это не так,
каждый из нас один,
каждый всегда один,
каждый с рожденья один,
проступает над домиком темный дым,
каждый один, как космонавт в безвоздушном
черном пространстве, каждый из нас – однодушный,
видит сны о слиянии, но удается проснуться.
Иногда, конечно, удается соприкоснуться,
но это слишком странно,
слишком меняется от этого все,
слишком огромная приоткрывается тайна.
и хорошо, что это заканчивается,
как только мы размыкаем наши тела.
Иначе я бы, наверно, с ума сошла.

И поэтому я никак тебе не расскажу,
никак не передам,
как идет мой поезд по деревьям и облакам,
как оно щемительно и зябко,
когда уплывают во все более глубокую синеву
тоненькие березки,
как тонет в сумерках звук,
как долины, перечеркнутые узкими ручьями,
сменяются паутиной весеннего леса,
как на синем, темнеющем небе облака нежны и белесы,
и еще вот как женщина идет
с розовым зонтом
по рельсам, прямо по рельсам,
в северном этом пейзаже – почти апрельском,
все вперед и вперед,
по сумеркам этим березовым,
и зонт у нее, невероятно, ну представляешь себе, розовый.


(Но я все равно хочу прикасаться к тебе).
нежность и алкоголизм

Тринадцатый аркан

Рассказ написан на конкурс готической литературы, занял 1 место.
22.01.2015.

Он вошел в электричку, зацепив Серегу плечом, и тот недовольно покосился: прет, словно никого не видит. Неформал какой-то, подумал Серега, хотя из неформального в его одежде была только пересекающая лоб черная широкая бандана, от линии волос до самых бровей. Отчего-то именно эта бандана больше всего раздражала Серегу. В остальном незнакомец был довольно непримечательным парнем – темные волосы собраны в небольшой хвост, лет не больше тридцати, но и не меньше, пожалуй; джинсы да серая футболка. Таких можно встретить в любой питерской электричке в количестве эдак тринадцати на дюжину. И все же что-то выделяло его, раздражало, не давало отмахнуться от неприятного впечатления. Да, наверное, эта самая бандана.
Если бы Серега был поэтом, он сказал бы, что им овладело неясное томление духа и необъяснимый страх, искавший выхода в гневе. Поэтом Серега не был и просто пообещал себе двинуть в челюсть странному парню при первом удобном случае. Это было странно само по себе, так как Серега был человеком незлым, вопросы предпочитал решать мирно, а если дрался, так уж по вескому поводу – за корешей там вступиться, ну или за даму сердца. Впрочем, к саморефлексии Серега также не был склонен и причин овладевшей им агрессии не искал.
Collapse )
на голое тело

пустота вероятней и хуже ада

А на Грелке я все-таки пролетела, хоть в комментариях мне периодически и прочили финал.
Ну, буду выкладывать рассказы. Это первый, а вообще их два и, по-моему, второй одна моя френдесса в комментариях чуть не угадала. Или мне показалось.
Но хотя бы меня преимущественно хвалили на этой грелке, тоже ничего.
Хотя и обидно, конечно.

Collapse )
фиолетовый

последний день лета ТМ

Не ищи себя в зеркалах, раз настала осень.
Я сижу в вагоне, он идет среди сосен,
я давно никого в отражениях не встречаю.
Передайте ему, что я по нему скучаю.

Голубой вагон идет куда-то на север,
мой осенний ад привычен и ежедневен.
Проводник приносит стакан горячего чаю.
Передайте ему, что я по нему скучаю.

Осень – это время ехать на север и запад,
автостопом и электричками - в стылый запах
черной влажной земли. Путь дождями обозначаю.
Передайте ему, что я по нему скучаю.
Передайте ему, что я по нему скучаю.
Передайте ему, что я по нему скучаю.
Передайте ему, что я по нему скучаю.