Category: религия

Category was added automatically. Read all entries about "религия".

фиолетовый

(no subject)

ПОЭМА ДРАКОНА
(декабрь 2019 - осень 2020)

***
Ну если, скажем, к тому, чего я такая,
То я много бы рассказала,
Но толку-то что рассказывать.
Я же не сунула голову
В духовку, например, газовую,
Я смогла и добилась
И собираю залы.

А недавно мне было двадцать
Collapse )
фиолетовый

LYTDYBR

В Бога, конечно, я верю.
Но вот молиться почему-то получается плохо.
В самом-то деле: ну как мне просить Бога,
Чтобы Он помог мне решить проблемы чисто житейского свойства.
Например, то обстоятельство, что никто меня почему-то не любит.
Нет, положительно, Он на это не отзовется.
Потому остаются люди,
Которые любили меня в прошлом.
Нет, конечно, плакаться бывшим – это глупо и пошло.
Так что я говорю с тенями,
Тенями, впечатанными во время,
В те дни, когда они были счастливыми нами,
Счастливыми всеми.

Я, например, говорю: «Андрюха!
(Это мой бывший муж, он умер в прошлом году).
Мне трындец как страшно. Сердце колотится, в горле сухо,
Судорогой сводит – до рвоты – брюхо,
Я не понимаю, куда иду,
Но мне до ошеломления одиноко».
(Нет, ну правда – об этом, что ли, говорить с Богом?).
Я говорю: «Бро,
Коли уж я создана как чье-то ребро,
Прикрой меня от моих страхов,
От одноглазого лиха,
Дай мне немного выспаться, чтобы сердце в лопатки не бахало,
Ты, походу, мой единственный выход».

И знаете, что?
Тени меня обнимают, баюкают, прикрывают,
Я лежу на краю, не срываясь с края,
Может, потому до сих пор и живая.

А с Богом я пыталась, конечно,
Говорить, но слова растекаются, как водица.
Ощущаю себя неправильной, грязной, грешной,
Тут бы о прощении допроситься.
фиолетовый

(no subject)

#СибирьГорит

Тили-тили-тили-бом!
Загорелся кошкин дом,
Загорелся рысий,
Загорелся лисий.

И у волка, и у птицы,
И у злого секача
Загорелся дом, не скрыться,
Не взлететь и не умчать.

И вот они стоят у небесных ворот, говорят: "Открывай, Господь",
Стоят эти звери около двери, и огонь за ними идет,
Но не велено в рай пускать бессловесное лесное зверье,
И им некуда больше идти, обожженное тело нести свое.

А в тайге под землей горят кедровые корни, огонь горит под землей,
И звери бегут от ада, чуя жар его, чуя вой,
Но земля подламывается под ними и под ангелами в форме из МЧС,
и звери бегут от ада, но ад настигает лес.

И тогда святой Франциск говорит святому Петру:
" Дай, говорит, подменю, пот усталости со лба твоего оботру,
Потому что - знаешь - не справляются наши ангелы на земле,
Потому что Божье дыхание канет в огненной мгле".

И святой Франциск открывает двери для кошек, зайцев и лис,
Проходите, маленькие, не бойтесь, отныне навеки теперь спаслись,
Потому что любовь воистину - более, чем закон,
Потому что только она побеждает адский огонь.

© Лемерт /Анна Долгарева/

(Святой Франциск считается покровителем животных)
фиолетовый

Небесный Петербург

Я шла по Невскому – вообще в Питере мало кто любит Невский, потому что всегда шумно, и толпа, и много туристов, но если нужно потеряться из мира вещей и уйти в небесный Петербург, то первой дорогой всегда станет Невский, здесь ты сделаешь первый шаг – когда перестанешь замечать толпу, а только ангелов, и всадников, и горгулий, и еще Санкт-Петербургское небо.

Я шла по Невскому, и я остановила каких-то двух парней. Кажется, они были испанцы; я не очень хорошо владею английским, и они – как оказалось – тоже. Я спросила у них – какие впечатления от Петербурга, ребята? И они охотно, наперебой, говорили: здесь очень ярко, здесь яркие и живые люди. Вчера мы познакомились с какими-то русскими ребятами (русские такие веселые, добрые), и пошли в паб, и пили до утра, и эти белые ночи, город-приключение, яркий город.

Так странно, да? Вот этот город туманов и серо-синего старинного камня, он – яркий.

(Справедливости ради стоит отметить, что это было как раз в те два дня, когда в Петербурге ужасно жгло солнце и стояла тридцатиградусная жара).

А потом я подумала: наверное, им было это нужно. Наверное, этим ребятам, веселым и радостным, плохо говорящим по-английски, нужно было, чтобы город тайн и мистики повернулся к ним улицей Рубинштейна, залитой светом от белой ночи и фонарей, и какие-то яркие (веселые, добрые) русские ребята поили их там вискарем.

Потому что Россия – это такая страна на ладошке у Бога, и если ты хороший человек и тебе в глубине души что-то очень надо, то она тебе даст – щедро и весело плеснет в лицо радугой, дымкой предутренней, светом фонарей на Рубинштейна. Потом эти ребята (испанцы, а может, аргентинцы) будут рассказывать о ярком Петербурге и добрых русских, а их будут слушать с изумлением, даже попытаются объяснить, что обычно все совсем не так. Может быть, они проведут в Петербурге еще неделю и тоже изменят мнение, но тогда им нужно было чудо, и Россия – страна на ладошке Бога, и Петербург – самый волшебный из ее сыновей – дали им его.

Я шла потом дальше – и на меня давила жара, и было тяжело и грустно, потому что я когда-то покинула этот город, чтобы искать ответы, а ответов я не нашла, и жизнь стала бессмысленной. Я шла и не знала, возвращаться ли мне, и маятно было, и больно, и тоскливо, и придавливало к горячему асфальту.

А потом вдали возник Смольный собор; не знаю, почему, но он возникает в моей жизни часто внезапно: идешь, идешь, и вдруг – бело-голубые линии, устремленные в небо, неземные линии, не принадлежащие древним болотам и шведским костям, только небо и солнце.

И когда появляется Смольный, то он заставляет тебя оторопеть, непременно, потому что это тоже явное присутствие Бога на земле, во-первых, существование его, во-вторых, вот это внезапное – каждый раз – появление.

Калики перехожие брали клюку и узелок, шли по России – издавна, из века в век шли. Бросали однажды насиженные дома, бросали домочадцев, уходили искать правду, и правда открывалась им, потому что правда рассыпана по России и брызгает в глаза человеку с чистым сердцем, если тот долго идет и внимательно смотрит. Что это будет? Деревянная церквушка, чьи стены в вечернем свете на миг покажутся золотыми линиями небесных врат, или же темная фигура человеческая с мечом, проступившая на отвесной скале над озером?

Чудеса приходят к открытым сердцам, если довериться России и отдаться ее дорогам. Чудеса, утверждающие существование Бога не менее явно, чем если бы Он явился во плоти. И кажется, что легко спутать настоящее чудо с нечаянной радостью – но да и что здесь такого, если легко? Кто ищет, тот найдет, и потому идут, идут по Руси перехожие калики. Хиппи в грязных хайратниках, с косичками у лица, тормозят фуры на обочине трассы. Бичи трясутся в грузовых вагонах поездов. Они знают эти чудеса, ищут увидеть их снова.
Ну потому что такая Россия – волшебная страна.

(написано для vz.ru)
превед

(no subject)

Настя живет в квартире с черными стенами. Настя солдат, боец, ничего не боится. Осень. Голые ветки по небу – венами. В листьях, упавших в лужи, чудятся лица – тех, позабытых. Впрочем, это неважно. Настя боец. Каждый день – как за линию фронта. Впрочем, ей никогда ничего не страшно, времени просто нет пожалеть о ком-то.
Осень. На улице сумерки, холодно, сыро. Вечером Настя приходит в свою квартиру. Там из черных стен цветы вырастают, тычутся в руки ее, как слепые котята. Черные тени медленно, медленно тают. Место ее не пусто, но свято, свято.
Где-то, когда мир не будет линией фронта, там, вдалеке – маячит у горизонта теплое солнце медовое, бабочки между вишен, сын с глазами отца – и отец его с ласковыми руками. Там, где Настино сердце – не хрупкий камень, горный хрусталь – там собственный смех ей слышен.
Будет очаг и варенье из горных ягод. Будут сны янтарные, золотые. Сердца живого живая теплая мякоть спит, укрывшись от снега, но вздрагивает впервые.
превед

(no subject)

в салоне том, где Логинов летит,
ребенок плачет, под крылом – громады
кудлатых туч – окраса извести,
и далеко – река и автострада,

но так они безумно далеко,
внизу, что есть ли вправду - неизвестно,
и Логинов летит сквозь молоко
не бытия, а лишь его предвестья,

и так он мыслит: «я тебя люблю»,
и это есть одна его молитва,
здесь, где так рядом небо: вот он люк,
откинуть бы его – и воспарить бы,

и так еще он мыслит: «я – тебя»,
и это – словно желтый сыр и желтый
тягучий мед – на грани сентября,
и листья цвета золотого шелка.

«тебя – люблю», он думает, молясь,
и у молитвы нету адресата,
пушистых туч извивистая вязь
переползает в сторону куда-то,

он мыслит: «я люблю», - и не падет
в голодную открывшуюся бездну,
не падает хвостатый самолет,
и Логинов врывается в восход,
а есть ли что-то кроме – неизвестно.
Карелия

(no subject)

Вот что, друзья. Я очень плохой христианин, на самом деле, такой, что меня даже точнее будет обозвать экуменистом. Ну почти ни во что у меня не получается верить на слово. Я даже себе-то обычно не верю.
Но есть одно исключение. Я много металась, и в почти-атеизм уходила, и в агностицизм, и в викканство. Но одну штуку у меня никогда не получалось отвергнуть, потому что я ее знаю точно, как знаю то, что у меня в паспорте написано. Честно, вот даже когда хотела отвергнуть в период пламенного научного атеизма, то не получилось.
Иисус Христос был и есть. Он умер и воскрес. Я не знаю, что именно там, за порогом, потому что см. выше. Но он учил нас любить. И вот эта любовь, если мы ее воспримем, - она-то и дает нам шанс жить вечно.
Карелия

(no subject)

ничего не стало, одно лишь горе,
одни болота; я стала старой.
и тогда я пошла на черную гору
по имени Воттоваара.
и не было ни совета, ни дара.
я вышла на трассу в сентябрь под вечер.
и имя горы, что меня ожидала,
означало «ожидание встречи».
и я шла на север по лесам и листьям,
становилось все ветреней и холоднее,
с каждым километром; барсуки и лисы
зарывались в норы, что их согреют.
я шла, и по левую руку лежала
черная вода, в ней стояли березы,
и хребты их мертвые отражало
мертвое болото. дожди и грозы
проходили западом. я шла лесами,
и пахло грибами и влагой земною,
и красные листья под ветром плясали,
и мертвая вода смыкалась за мною.
Collapse )
фиолетовый

иду за тобой

Я так давно родился,
что если ты придешь,
и я за тобой не пойду, как слепой,
то это будет ложь.
Арсений Тарковский.

Иду за тобой – как слепой, как святой,
по острым волнам – иду за тобой.

Иду за тобой – в бессолнечный лес, либо
в морскую глубь, где глыбой – вода,
и я бы шла за тобой, даже если бы
не встретились мы с тобой никогда.

Я шла бы и шла за тобой – даже
если бы я не была рождена.
И шаг мой верен, и шаг мой бесстрашен,
и отступает пред нами волна.

Иду за тобой, иду, как святой,
сквозь горечь пустыни – иду за тобой.

Иду я, иду за тобой – и это
великая правда, иное – ложь.
Иду я без свечки, иду я без света,
но впереди меня ты идешь.

Иду за тобой – и это значит:
верю - тебе и люблю - тебя,
и в мире не может и быть иначе,
и волны под нами горчат и рябят.

Иду за тобой, иду, как слепой
в цветущей степи – иду за тобой.
Карелия

Новосветловка

13 августа 2014 года украинские боевики вошли в Новосветловку. Две недели они занимали это небольшое село под Луганском. Об этом много писали (и я в том числе); повторяться не хочу.
Но недавно мне довелось пообщаться с новыми знакомыми из этой многострадальной деревни. Они, собственно, стали участниками одного акта времен оккупации, который пахнет то ли безумием, то ли бессмысленной жестокостью. Я про него слышала, но все никак не могла разобраться.
Инцидент следующий. «Айдаровцы» прошлись по деревне и угрозами согнали около пятидесяти человек в церковь. Продержали их там без еды и питья весь день. Потом отпустили по домам.
Зачем? Каков был смысл этого акта?
Ну вот я выясняла.

Чтобы не было недомолвок – привожу прямые цитаты людей, которые стали непосредственными участниками событий.
Все местные, все из Новосветловки. Всех тогда, утром 18 августа пригнали в церковь и держали там взаперти под охраной вооруженных людей.

Федор:
Вошли трое или четверо. Двое сразу в дом. Мы сидим в саду, едим, у нас там столик стоит. Спрашивают: «Шо вы тут робыте?». Отвечаю: «Позавтракать собрались». Говорят: «На колени». Ну есть – стали на колени. Паспорта наши проверили. Говорят: идите в церковь. Мол, какая-то там регистрация должна проходить. Сделаете и назад вернетесь. Ворота, говорят, оставляйте открытыми, и двери в дом тоже. И вот мы в шортах, с одними паспортами приходим в эту церковь. Это где-то полдесятого утра было. Загнали нас, рассадили. Ну понятно, что никто никого не поил, не кормил, тут ничего не было, даже воды не было попить.
Согнали всю нашу улицу. Сорок девять человек. До вечера сидим. Женщины начинают проситься коров подоить. Не пускают. Аргументируют тем, что будет обстрел, и как раз улица наша вот за этим окном, Краснозвездная, попадает под огонь.
Положили здесь спать. На полу. Тупо на полу: ни укрыться, ни под голову подложить. Вместо подушки у нас была га                зовая труба. Где-то в начале одиннадцатого начался обстрел. Обстрел был жесточайший. Нас спасли столы: мы под ними попрятались. Рухнула лепнина с потолка, все окна повылетали. Шесть сантиметров у меня шов на колене.
В целом, наверное, двенадцать часов мы здесь провели.
Когда согнали сюда, в церковь, то при этом заставили оставить открытыми двери в дом. И они пошли мародерить. Из дома моего брата вынесли даже постельное белье. Машину у меня угнали. Телефоны отобрали. Повыносили из домов даже обувь.
Ну я не знаю, может, людям нужнее было.

Collapse )