Category: религия

Category was added automatically. Read all entries about "религия".

фиолетовый

(no subject)

ПОЭМА ДРАКОНА
(декабрь 2019 - осень 2020)

***
Ну если, скажем, к тому, чего я такая,
То я много бы рассказала,
Но толку-то что рассказывать.
Я же не сунула голову
В духовку, например, газовую,
Я смогла и добилась
И собираю залы.

А недавно мне было двадцать
Collapse )
фиолетовый

LYTDYBR

В Бога, конечно, я верю.
Но вот молиться почему-то получается плохо.
В самом-то деле: ну как мне просить Бога,
Чтобы Он помог мне решить проблемы чисто житейского свойства.
Например, то обстоятельство, что никто меня почему-то не любит.
Нет, положительно, Он на это не отзовется.
Потому остаются люди,
Которые любили меня в прошлом.
Нет, конечно, плакаться бывшим – это глупо и пошло.
Так что я говорю с тенями,
Тенями, впечатанными во время,
В те дни, когда они были счастливыми нами,
Счастливыми всеми.

Я, например, говорю: «Андрюха!
(Это мой бывший муж, он умер в прошлом году).
Мне трындец как страшно. Сердце колотится, в горле сухо,
Судорогой сводит – до рвоты – брюхо,
Я не понимаю, куда иду,
Но мне до ошеломления одиноко».
(Нет, ну правда – об этом, что ли, говорить с Богом?).
Я говорю: «Бро,
Коли уж я создана как чье-то ребро,
Прикрой меня от моих страхов,
От одноглазого лиха,
Дай мне немного выспаться, чтобы сердце в лопатки не бахало,
Ты, походу, мой единственный выход».

И знаете, что?
Тени меня обнимают, баюкают, прикрывают,
Я лежу на краю, не срываясь с края,
Может, потому до сих пор и живая.

А с Богом я пыталась, конечно,
Говорить, но слова растекаются, как водица.
Ощущаю себя неправильной, грязной, грешной,
Тут бы о прощении допроситься.
фиолетовый

(no subject)

#СибирьГорит

Тили-тили-тили-бом!
Загорелся кошкин дом,
Загорелся рысий,
Загорелся лисий.

И у волка, и у птицы,
И у злого секача
Загорелся дом, не скрыться,
Не взлететь и не умчать.

И вот они стоят у небесных ворот, говорят: "Открывай, Господь",
Стоят эти звери около двери, и огонь за ними идет,
Но не велено в рай пускать бессловесное лесное зверье,
И им некуда больше идти, обожженное тело нести свое.

А в тайге под землей горят кедровые корни, огонь горит под землей,
И звери бегут от ада, чуя жар его, чуя вой,
Но земля подламывается под ними и под ангелами в форме из МЧС,
и звери бегут от ада, но ад настигает лес.

И тогда святой Франциск говорит святому Петру:
" Дай, говорит, подменю, пот усталости со лба твоего оботру,
Потому что - знаешь - не справляются наши ангелы на земле,
Потому что Божье дыхание канет в огненной мгле".

И святой Франциск открывает двери для кошек, зайцев и лис,
Проходите, маленькие, не бойтесь, отныне навеки теперь спаслись,
Потому что любовь воистину - более, чем закон,
Потому что только она побеждает адский огонь.

© Лемерт /Анна Долгарева/

(Святой Франциск считается покровителем животных)
фиолетовый

Небесный Петербург

Я шла по Невскому – вообще в Питере мало кто любит Невский, потому что всегда шумно, и толпа, и много туристов, но если нужно потеряться из мира вещей и уйти в небесный Петербург, то первой дорогой всегда станет Невский, здесь ты сделаешь первый шаг – когда перестанешь замечать толпу, а только ангелов, и всадников, и горгулий, и еще Санкт-Петербургское небо.

Я шла по Невскому, и я остановила каких-то двух парней. Кажется, они были испанцы; я не очень хорошо владею английским, и они – как оказалось – тоже. Я спросила у них – какие впечатления от Петербурга, ребята? И они охотно, наперебой, говорили: здесь очень ярко, здесь яркие и живые люди. Вчера мы познакомились с какими-то русскими ребятами (русские такие веселые, добрые), и пошли в паб, и пили до утра, и эти белые ночи, город-приключение, яркий город.

Так странно, да? Вот этот город туманов и серо-синего старинного камня, он – яркий.

(Справедливости ради стоит отметить, что это было как раз в те два дня, когда в Петербурге ужасно жгло солнце и стояла тридцатиградусная жара).

А потом я подумала: наверное, им было это нужно. Наверное, этим ребятам, веселым и радостным, плохо говорящим по-английски, нужно было, чтобы город тайн и мистики повернулся к ним улицей Рубинштейна, залитой светом от белой ночи и фонарей, и какие-то яркие (веселые, добрые) русские ребята поили их там вискарем.

Потому что Россия – это такая страна на ладошке у Бога, и если ты хороший человек и тебе в глубине души что-то очень надо, то она тебе даст – щедро и весело плеснет в лицо радугой, дымкой предутренней, светом фонарей на Рубинштейна. Потом эти ребята (испанцы, а может, аргентинцы) будут рассказывать о ярком Петербурге и добрых русских, а их будут слушать с изумлением, даже попытаются объяснить, что обычно все совсем не так. Может быть, они проведут в Петербурге еще неделю и тоже изменят мнение, но тогда им нужно было чудо, и Россия – страна на ладошке Бога, и Петербург – самый волшебный из ее сыновей – дали им его.

Я шла потом дальше – и на меня давила жара, и было тяжело и грустно, потому что я когда-то покинула этот город, чтобы искать ответы, а ответов я не нашла, и жизнь стала бессмысленной. Я шла и не знала, возвращаться ли мне, и маятно было, и больно, и тоскливо, и придавливало к горячему асфальту.

А потом вдали возник Смольный собор; не знаю, почему, но он возникает в моей жизни часто внезапно: идешь, идешь, и вдруг – бело-голубые линии, устремленные в небо, неземные линии, не принадлежащие древним болотам и шведским костям, только небо и солнце.

И когда появляется Смольный, то он заставляет тебя оторопеть, непременно, потому что это тоже явное присутствие Бога на земле, во-первых, существование его, во-вторых, вот это внезапное – каждый раз – появление.

Калики перехожие брали клюку и узелок, шли по России – издавна, из века в век шли. Бросали однажды насиженные дома, бросали домочадцев, уходили искать правду, и правда открывалась им, потому что правда рассыпана по России и брызгает в глаза человеку с чистым сердцем, если тот долго идет и внимательно смотрит. Что это будет? Деревянная церквушка, чьи стены в вечернем свете на миг покажутся золотыми линиями небесных врат, или же темная фигура человеческая с мечом, проступившая на отвесной скале над озером?

Чудеса приходят к открытым сердцам, если довериться России и отдаться ее дорогам. Чудеса, утверждающие существование Бога не менее явно, чем если бы Он явился во плоти. И кажется, что легко спутать настоящее чудо с нечаянной радостью – но да и что здесь такого, если легко? Кто ищет, тот найдет, и потому идут, идут по Руси перехожие калики. Хиппи в грязных хайратниках, с косичками у лица, тормозят фуры на обочине трассы. Бичи трясутся в грузовых вагонах поездов. Они знают эти чудеса, ищут увидеть их снова.
Ну потому что такая Россия – волшебная страна.

(написано для vz.ru)
превед

(no subject)

Настя живет в квартире с черными стенами. Настя солдат, боец, ничего не боится. Осень. Голые ветки по небу – венами. В листьях, упавших в лужи, чудятся лица – тех, позабытых. Впрочем, это неважно. Настя боец. Каждый день – как за линию фронта. Впрочем, ей никогда ничего не страшно, времени просто нет пожалеть о ком-то.
Осень. На улице сумерки, холодно, сыро. Вечером Настя приходит в свою квартиру. Там из черных стен цветы вырастают, тычутся в руки ее, как слепые котята. Черные тени медленно, медленно тают. Место ее не пусто, но свято, свято.
Где-то, когда мир не будет линией фронта, там, вдалеке – маячит у горизонта теплое солнце медовое, бабочки между вишен, сын с глазами отца – и отец его с ласковыми руками. Там, где Настино сердце – не хрупкий камень, горный хрусталь – там собственный смех ей слышен.
Будет очаг и варенье из горных ягод. Будут сны янтарные, золотые. Сердца живого живая теплая мякоть спит, укрывшись от снега, но вздрагивает впервые.
превед

(no subject)

в салоне том, где Логинов летит,
ребенок плачет, под крылом – громады
кудлатых туч – окраса извести,
и далеко – река и автострада,

но так они безумно далеко,
внизу, что есть ли вправду - неизвестно,
и Логинов летит сквозь молоко
не бытия, а лишь его предвестья,

и так он мыслит: «я тебя люблю»,
и это есть одна его молитва,
здесь, где так рядом небо: вот он люк,
откинуть бы его – и воспарить бы,

и так еще он мыслит: «я – тебя»,
и это – словно желтый сыр и желтый
тягучий мед – на грани сентября,
и листья цвета золотого шелка.

«тебя – люблю», он думает, молясь,
и у молитвы нету адресата,
пушистых туч извивистая вязь
переползает в сторону куда-то,

он мыслит: «я люблю», - и не падет
в голодную открывшуюся бездну,
не падает хвостатый самолет,
и Логинов врывается в восход,
а есть ли что-то кроме – неизвестно.
Карелия

(no subject)

Вот что, друзья. Я очень плохой христианин, на самом деле, такой, что меня даже точнее будет обозвать экуменистом. Ну почти ни во что у меня не получается верить на слово. Я даже себе-то обычно не верю.
Но есть одно исключение. Я много металась, и в почти-атеизм уходила, и в агностицизм, и в викканство. Но одну штуку у меня никогда не получалось отвергнуть, потому что я ее знаю точно, как знаю то, что у меня в паспорте написано. Честно, вот даже когда хотела отвергнуть в период пламенного научного атеизма, то не получилось.
Иисус Христос был и есть. Он умер и воскрес. Я не знаю, что именно там, за порогом, потому что см. выше. Но он учил нас любить. И вот эта любовь, если мы ее воспримем, - она-то и дает нам шанс жить вечно.
Карелия

(no subject)

ничего не стало, одно лишь горе,
одни болота; я стала старой.
и тогда я пошла на черную гору
по имени Воттоваара.
и не было ни совета, ни дара.
я вышла на трассу в сентябрь под вечер.
и имя горы, что меня ожидала,
означало «ожидание встречи».
и я шла на север по лесам и листьям,
становилось все ветреней и холоднее,
с каждым километром; барсуки и лисы
зарывались в норы, что их согреют.
я шла, и по левую руку лежала
черная вода, в ней стояли березы,
и хребты их мертвые отражало
мертвое болото. дожди и грозы
проходили западом. я шла лесами,
и пахло грибами и влагой земною,
и красные листья под ветром плясали,
и мертвая вода смыкалась за мною.
Collapse )
фиолетовый

иду за тобой

Я так давно родился,
что если ты придешь,
и я за тобой не пойду, как слепой,
то это будет ложь.
Арсений Тарковский.

Иду за тобой – как слепой, как святой,
по острым волнам – иду за тобой.

Иду за тобой – в бессолнечный лес, либо
в морскую глубь, где глыбой – вода,
и я бы шла за тобой, даже если бы
не встретились мы с тобой никогда.

Я шла бы и шла за тобой – даже
если бы я не была рождена.
И шаг мой верен, и шаг мой бесстрашен,
и отступает пред нами волна.

Иду за тобой, иду, как святой,
сквозь горечь пустыни – иду за тобой.

Иду я, иду за тобой – и это
великая правда, иное – ложь.
Иду я без свечки, иду я без света,
но впереди меня ты идешь.

Иду за тобой – и это значит:
верю - тебе и люблю - тебя,
и в мире не может и быть иначе,
и волны под нами горчат и рябят.

Иду за тобой, иду, как слепой
в цветущей степи – иду за тобой.
Карелия

(no subject)

Я сижу у окна, в пасть гляжу фонарю.
благословен мой возлюбленный, - говорю,
и мне чудится за спиной у меня движенье.
И земля, на которой его шаги, -
не остави ты нас, сохрани, сбереги,
и трава, что была под ногами его и тенью.

Жгу свечу на окне – заходи же, мой гость.
Будь же благословен его рыжий хвост
и лукавый прищур его, и большие ладони.
Будь же благословенна его родня,
(я не знаю, в нее ли включат меня,
мой невенчанный вечный жених бездомный).

Будь же благословенна весна и трава,
и земля уготованная – два на два,
где мы тесно уляжемся рядом, словно впервые.
Будь же благословен. Не скажи «прощай»,
лучше крепче держи меня, не отпускай,
пока мы идем сквозь вороний грай
по-над пропастью, и колосья ржи вокруг золотые.