Category: птицы

Category was added automatically. Read all entries about "птицы".

фиолетовый

лирика

***
Что тебе рассказать про юг? Я сама себя здесь не узнаю, стала нежной, а раньше была наждак. Была человек-не-тронь. Человек-анекдот, человек-дурак. Расползается над морем живой огонь.

Я привезу тебе море, оно будет петь тебе песни, шуршать, как птица под крышей. Ты-то поймешь, ты-то его расслышишь.

Кто как не ты.

Волны выступают из темноты.

***
Я не умею в социальные танцы, я привыкла идти на вы.
Накрайняк подруга-ведьма мой страх выльет.
А тебе скоро Эльза рубашку сплетёт из колючей травы
Волшебную, но смирительную: избавляющую от крыльев

Дикая Охота Бельтайна кипит во тьме заоконной
Южная ночь приносит запахи моря и гари,
Вспомни: когда мы с тобой, мы не лебеди, мы - драконы,
Не крякающие клювы, а огнедышащие твари.

И у нас всегда будет море, будет право - дышать на воле,
Пузырьки, как в шампанском, - к небу, пробивая навылет тело.
Думаешь, я не узнала, сколько стоят твои сто грамм боли?
Нет времени объяснять.
Полетели.

***
Лето наступило шелестом птиц и веток,
Толстыми муравьями на дубовых корнях.
Утром он сказал, чтобы я не брала энергетик,
И ещё что любит меня.

Не то чтобы раньше это было секретом,
Но я поняла: мне теперь есть, во что верить.
Я запомнила это утро второго дня лета,
Потому что тогда я победила смерть.

Это не значит, что дальше все стало просто,
Дальше тоже те ещё были загибы.
Но мне было во что верить, и это стало моим блокпостом,
И я никогда не погибла.

***
Я видела, как женщины на тебя глядят:
Словно ты - вода,
Последняя вода в мире.
Они забывали вещи в твоей квартире,
Словно надеялись, что из них прорастет сад.

Но забытый хлеб превращался в сухарь,
Валялся незамеченным.
А что до меня, я вообще не женщина.
Я из дикого леса дикая тварь.

Я зачем-то решила, что строить города на песке
Мне интересно только с тобой.
Но ты говорил: "моя", а я-то не стала: "мой",
Даже перестала спрашивать, с кем.

Важны эти города из песка, их замки и минареты,
Важны картины из отблесков на воде.
И я перестала спрашивать тебя, где ты,
Потому что стало неважно, где.

Эти женщины приносят тебе еду.
Я ее бессовестно ем.
Мы с тобой вообще про большую беду,
Мы не про творожок и салфетки совсем.

За время со мной у тебя поседели волосы,
Но мы поем странную песню, поем на два голоса,
И что-то очень страшное произойдет и новое,
Когда изо льдинок ты сложишь слово.

***
Краем глаза я себя видела в зеркала.
В твоем зеркале я красивее, чем всегда.
Я пыталась быть счастливой, и я была,
Но потом возвращалась к тебе, мое горе, моя беда.

Это нужно не как любовь, но словно вода.
Я с тобой становлюсь обесцвеченной и любой.
И в футболке твоей я красивее, чем всегда,
И спокойно спать получается только с тобой.

Я умру, не дожив до старости, только ты
Не отпустишь меня, не дашь мне сойти к нулю.
Ах, какие белые ночи; почему в них нет темноты.
Ничего не могу поделать, люблю, люблю.
фиолетовый

(no subject)

Я хожу, как привидение длинношеее,
Нежеланный гость любому хозяину.
Ты пошли мне, Господи, утешение -
Птицу с аквамариновыми глазами.

Чтобы она среди хлябей весны московской
Села на ветку и чудное что-то запела,
Не на птичьем, не на русском, ни на каковском,
Просто чтобы песня лилась белая,

Словно свет фаворский, для смертника искупление,
И становилось, как будто всех нас простили,
И полюбили, и любовь неподвластна тлену, и
В каждом из нас только свет, никакой гнили.

Глупая я выросла у Тебя, Господи, все мне мается да мутится,
Все на пути у меня болота темные, отравленные колодца.
Но я хожу, запрокинув голову, ищу эту птицу,
Сердце мое большое, тяжёлое бьётся.
фиолетовый

Калининградское

***
Двухэтажные домики - греются от печи,
Среди дуба, и бука, и ясеня, и бузины.
И за день здесь листья становятся горячи,
А потом остывают, ласковы и темны.

Ветер запах соли с моря несет, подув,
Соль приходит на землю, ложится, ее серебря.
Я здесь стану старухой и среди желтых дюн
Я построю желтый домик из янтаря.

И, на кромке моря встречая каждый рассвет,
Буду память перебирать, словно янтари.
Словно больше и ничего в настоящем нет,
Словно только солнце на волнах горит, горит.

Чтобы листья краснели, летели чтоб в октябре,
Чтобы дикий шиповник, небесные витражи
И застыло все в янтаре, золотом янтаре,
Не держи, не держи, пожалуйста, не держи.

***
Рыбак отходит вечером от моря и думает, что море стало ближе, но, может, просто высоко прилив. Туман осенний, сумерки и морок, туман дорогу меж деревьев лижет, в нем тонут птицы, тонут корабли. Рыбак идет домой. Шиповник красным набряк, под ягод тяжестью согнулся, желтеют листья, сохнут лепестки.

В тумане непрозрачном и безгласном отчетливо битье морского пульса. Не заслонись, не подними руки.
Рыбак идет, улов приносит к дому, он рыб на сушку на веревку нижет среди боярышниковых кустов. И засыпает, а морской, знакомый, шуршащий голос делается ближе, подходит, в крошку берег размолов.

Подходит к дому, плещется у окон. И оживают умершие рыбы, плеснув хвостами, уплывают вдаль. И выпоторошенный вплывает окунь в морскую глубь, в сиреневые глыбы, и бьет хвостами длинная кефаль.
Оно повсюду - шепчет, пахнет солью и водорослями, живет оно и дышит, в сады заходит, улицы, дома. И не преграда ни заборов колья, ни стены, ни пороги и ни крыши, оно неотвратимо, как зима.
Наутро птица в небо торопливо летит все дальше от домов неброских и от земли дедов, дядьев, отцов.

И лишь одна старуха у отлива все ходит, собирает вещи, доски, и янтари, и кости мертвецов.

***
Родиться бы заново, немой и красивой
Русалкой на берегу холодного моря,
Ходить бы на берег во время прилива,
Встретить бы человека с сотней историй,
Выйти бы к нему на сушу, слушать бы долго,
Поселиться бы с ним в старом кирпичном доме,
Морские камни и ракушки поселить на полках,
По ночам выгибаться в сладкой истоме.

Родиться бы теплой и мягкой, нужной родиться,
Уметь бы печь пироги, а я не умею,
Я умею кричать, как больная птица,
Я умею сбрасывать кожу, как делают змеи.
Я умею находить мужей, но не умею дома,
Я за десять лет сменила седьмой город,
И в итоге я сама себе незнакома,
И если рассказывать, то пережимает горло.

А теперь я стою на берегу холодного моря,
И сама ему рассказываю сотню историй,
Присаживаюсь на корточки, глажу его руками,
А море оставляет мне ракушки свои да камни,
И говорит: ну что же ты, девочка, ну не плачь, не надо…
превед

Цикл "Мифы северных народов"

***
Иван-дурак приходит к бабе-яге, идет по мху серебристому, по камням. Она его ждет, закипают щи в очаге, с одежды капли падают на пол, звеня. Он говорит: верни мне сердце. Оно иссохло, стало как мертвый изгнивший плод . Оно ведь пело, стыло, цвело весной, а нынче только молча о ребра бьет.
Они встают, и жалобно закричав, к двери бросается с ними прощаться кот. Они идут в молчании среди трав, идут путем цветущих черных болот. Идут по полянам, где по колено нога в зеленый, пушистый проваливается мох. Не передумал, спрашивает Яга. Он говорит: передумал бы, если б мог.
Верни мне сердце, неведомая моя, верни мне сердце, бессменный страж бытия. Болотами и трясиной иду за тобой, верни мне сердце, единственная любовь.
На севере небо выше, да ночи нет, да голые камни выходят из-под земли. Она говорит: там дальше нездешний свет, иди один, гляди, как мхом поросли стволы деревьев – иди же туда, где мох. Я дам тебе зайца, он будет проводником. И шел он долго, шел он покуда мог, и заяц вел его к северу далеко.
Как смерть Кащея, в утке сердце у дурака. А может, и вовсе то было не сердце, а смерть. Но вставил в грудь, и не холодела рука, и стало два сердца биться в грудную твердь. Живое и мертвое, словно два родника, и шел он сквозь лес, и пели вокруг соловьи: два сердца нынче у нашего дурака, два сердца – живой и мертвой воды ручьи.
У Севера сказки темны, как полярная ночь. Не слушай дальше, не впитывай этот яд. Верни мне сердце, давно не поет оно. Верни мне сердце живое, любовь моя.

***
Я сижу на камне, прилив все ближе.
Collapse )
превед

Сказка для Полины

Бежала она, бежала по серебристому мху, давя ягоды брусники, задевала кусты, мокрые после дождя, и от них разлетались капли; еще споткнулась на выскользнувшем из-под мха голом, влажном камне - и упала; некогда было рассиживаться, вскочила, побежала дальше.
Скажут во дворце: пропала королева-мачеха.
Молодая королева-мачеха, чье лицо было бело, как снег, а губы красны, как кровь. Королева-мачеха, схоронившая мужа, королева-мачеха, оставшаяся с тремя приемными сыновьями – каждый красавец, молодец, богатырь, каждый славный наследник покойного отца.
Скажут: пропала королева, нелюдской крови, крови змеиной. Королева, которую покойный король взял с болот, там, в болотном краю, нет человечьего духа, там пахнет сырой водой, там кувшинки зацветают, мерцая, как звезды, там среди ночи проходят между них болотные жители, мертвые рыбы плывут между их пальцев.
Одного приемного отправила за золотой птицей, что поет краше соловья. Другого за конем цвета зари, что унесет любого всадника от беды. Третьего за тем, не знаю чем, чего лучше на свете нет.
Все трое вернулись одним днем, на рассвете, не с пустыми руками.
Бежала, бежала, снова упала, кровь брызнула на мох. Алая кровь, человечья.
Осталась в чаще. Подумала: здесь не найдут.
Говорила с птицами и волками, строила хижину из тростника, чтобы не разметал ни один ветер, рыбы плыли ей в руки.
Старший пасынок пришел утром, разыскал среди чащи.
Мама, говорил он, мама, ты отправила меня за чудесной птицей. Я искал ее год и один день, я шел за ней по горам и впервые увидел, как над ними восходит солнце. И когда я услышал пение этой птицы, то оно было треск костра и рокот океана, и шум еще ракушки, которую я прикладывал к уху в детстве. Если бы не ты, я бы никогда не познал этого, мама, вернись.
Средний пасынок догнал его к середине дня.
Мама, говорил он, я год и один день искал чудесного коня, и шел долинами, где цвели небывалые маки. И конь пасся на равнине, он узнал меня, а я его, он ткнулся мне в руки губами, которые были мягкие, как любовь, и мы с ним унеслись от беды моей, от тоски, от потерянности. Если бы не ты, я бы так и не ведал этого, мама, вернись.
Младший пришел к вечеру.
Мама, сказал он, я нашел ее, правда, это так, лучше ее на свете нет. Я похитил ее, мама, и поцеловал, и губы ее были алее долинных маков, и голос ее был прекраснее волшебной птицы, и мы унеслись от одиночества нашего, мама, навсегда. Вернись, мама, я буду почитать тебя до конца твоих дней.
Какая я вам мама, смеялась она. Вы крови человечьей.
Прогнала.
Велела: скажите летописцам, чтобы и имени моего не вспоминали. Рыбы плывут между моих пальцев, кувшинки цветут у моей головы, никакой ветер не унесет тростниковый мой дом…
превед

(no subject)

Ты мне не солнце, хотя ты и любишь солнце,
ты мне – нетающий снег на равнинах длинных,
ты мне – черная птица, что в небе вьется,
и этот путь, и желтая эта глина.
Встретились в ноябре, и ноябрь все длится,
серым впитался в наши глаза и лица.
Так тяжело взлетает с асфальта птица –
в серое небо, и вьется над рыжим полем,
русским вот этим полем, затерянным миром.
Каждый – доли лишен, сиречь, обездолен,
и оттого остается голодным и сирым.
Все, что нам есть, - тянуться друг к другу руками,
быть для другого домом, теплом и хлебом.
русская эта любовь происходит с нами,
русское это поле, русское небо.
нежность и алкоголизм

дорожный заговор

водица, водица, дай тебе напиться,
дай тебе напиться из живого колодца,
три тропинки из леса ведут в болотце,
а четвертая тебя поведет за границу,
где цветные поют, хвостатые птицы,
где колодцы дают напиться, умыться,
и где красная роза – живое сердце,
никогда не умрет, и не будет колоться.
напивайся воды из живого колодца,
да иди по тропе, и туман рассеется,
и потрогай розу, и дальше – в зарницы
золотого и алого. Не забудь обернуться,
ягоды красны на кусте на куцем,
солнышко по озеру золотится,
заходящее, красное и рыжее солнце,
пусть напоит тебя водица, согреет солнце,
пусть земля теплотой тебе отдается,
пусть листва, отчеканенная на червонцы,
за тобой летит, и пусть ветер жмется
к волосам твоим, и путь серебрится
и вода золотая рябью ребрится,
когда ты шагнешь за эту границу,
истинное солнце над тобой воцарится.
Вспоминай меня тогда, не давай забыться
нашим юным, смертью нетронутым лицам,
вспоминай меня, пиши на водице,
на камнях, на кустах, на розовом солнце,
на траве пиши мне, и пусть несется
в бесконечное небо память твоя, как птица,
как небесная, бессмертная, серебристая птица,
остается с тобой, и со мной, и во веки веков, и ныне, и присно.
фиолетовый

последние дети

это случается, когда с неба
начинают падать мертвые птицы,
асфальт начинает трескаться, газом сочиться
ломаются дома,
поднимается тьма все выше и выше,
вот тогда-то становится видно, как они сидят высоко на крыше
полуразрушенного дома
и пьют из термоса чай,
и рядом, горящая, как свеча,
падает птица.

слушай, говорит она,
а ведь с нами ничего не случится?
Ну, говорит, ведь с нами ничего и не может?
Он гладит ее по холодной и влажной коже,
говорит: ничего.
ничего, ничего.
горизонт ударяет волной лучевой.
правда, говорит она, мы так и будем - последние дети
на этом потерявшемся свете?
правда, даже когда закончатся все,
мы будем сидеть на крыше, в этой световой полосе,
и все будет хорошо,
пока не кончится чай?

оседает пепел у нее на плечах.

а она совсем не плачет,
глядит незряче,
четырнадцатая осень стала такой горячей,
и она на него все косится, и взгляд у нее щенячий.

он говорит ей - не бойся и не скучай,
вот сейчас мы допьем этот теплый чай,
а потом - дорога в огне расступится, и мы с тобою пойдем,
за калиновый мост, за серебряный водоем,
за далекие звезды, что посверкивают глазасто -
прямо в небесное царство.