Category: природа

Category was added automatically. Read all entries about "природа".

фиолетовый

бурелом

Пробирались через бурелом на границе с Карелией,
еле пройдешь: густая трава, изломанные деревья,
и черничники какие-то невероятные, ягоды так и висят,
крупные, наливные и густо-густо.
Словно это какой-то заколдованный райский сад,
а не продираешься по лесу с шумом и хрустом.

И так, конечно, хотелось остановиться, набрать ее в горсть,
чтобы полон рот был этого кисловатого сока,
но Саша подгонял, и трещали ветки, как кость,
надо было выбраться, так и не попробовала нисколько.

В восемнадцатом году я вернулась с войны,
из степей, полных горячего ветра,
проехала две тысячи километров,
но не был домом мой дом, и моими не были мои сны.

А потом поехала на случайную тусу на Ладоге,
и пока народ общался на тему какой-то йоги,
я села посреди черники, вымазала штаны — и ладно,
и никого не замечала до самой обратной дороги.

И были у меня только озеро да черника,
восковые ее листочки да вкус знакомый,
и было звучание прибоя и птичьего крика,
и я была дома.
фиолетовый

(no subject)

Лишайник на камнях и брызги ягод,
И кружевной и серебристый ягель,
Прозрачная болотная вода.

Я есть сейчас, и я же есть всегда.

Когда здесь будет золотая осень,
Когда покроет снеговым заносом
Вот эту землю, нежную, живую, -
Я буду здесь, поскольку существую
Вне времени. Здесь времени и нет.
Здесь светлый север, алая брусника.
Я стану мхом, водой и птичьим криком,
Я буду жить, вовеки не умру.

Протянешь руку - и Полярный круг,
Край полночи. Но здесь так много света,
Так много ягод на исходе лета,
Так жизнь полна движенья, цвета, сока.
Вот я сижу на горушке высокой -
И я, как это все, происхожу.
И движется по мху серьёзный жук.

И далеко так видно с высоты:
Где сопки, где озера, где-то дождь.
Я помню о тебе, а значит, ты -
Ты тоже здесь. И тоже не умрешь.
фиолетовый

(no subject)

Совершенно внезапно обнаружила, что у меня есть стишок, который публиковался в "Литературной России", а больше нигде не публиковался (я отправила его на конкурс и немедленно забыла).

ЖЕНЩИНА

У этой карельской женщины

глаза были огромны – прозрачнее

озёр её родины; впрочем, озёра тоже,

казалось, – зрячие.

Она открыла путнику дверь

и постелила чистые простыни,

и указала дальнейший путь –

налево и на Берёзовые Росстани,

туда, где север становится всё глубже,

ночи – прозрачными, звёзды – меньшими.

Что ты знаешь о Карелии, путник?

Что ты знаешь о её женщинах?

Она сказала: «Не ходи на мёртвую гору,

там до сих пор живут наши древние духи,

не касайся памяти наших мёртвых,

поверь старухе».

И дождь шёл, ложась на дорогу

к горе, куда до сих пор приходили шаманы,

и она подбросила дров в печку-буржуйку,

и старый дом нагревался, и было странно,

как она стоит – словно вышедшая из мифа,

из скал и воды, из строк Калевалы,

и наутро листья ложились котятами к ней на плечи,

когда она у порога путника провожала,

и дорога к мёртвой горе через жизнь её проходила,

и не было больше ничего, ничего не было,

только дожди да маленький карельский посёлок,

только плечи её обнявшее карельское небо.

https://litrossia.ru/item/10841-anna-dolgareva-zhenshchina-na-konkurs-rasskazhu-o-svojom-narode/
превед

(no subject)

Ты послушай меня, маленький. Воет глухо
сизый ветер, старый клен за окном замер.
Встретил как-то в тундре я горного духа,
тень нездешнюю с огненными глазами.
Я сидел и жег костер. За моей спиною
он ходил, приминая высохший белый ягель.
И стояло вокруг молчание неземное,
и тогда я сказал: а хочешь брусники, приятель?

Кем я был – бродягой, искателем, голодранцем.
Не носил часов и двигался автостопом.
Я ходил по России со старым походным ранцем,
открывал потайные невиданные тропы.
Я ходил по тундре, где загоралась брусника
в серебристом мху, где пели на грани слуха
под землей ручьи, и тогда под горой темноликой
разведя костер, я встретил горного духа.


Может быть, и ел он путников одиноких,
но он взял брусники горсть у меня с ладони.
Мы пошли с ним вместе, не заблудились в топях,
выбрались к дороге, в заброшенном доме
ночевали вместе, вместе на юго-запад
мчались мы на попутках и электричках.
И я нес за плечами неуловимый запах
предосенней тундры, костра от спички.


И пришел я к дому и женщине. Тише, тише.
Наступает ночь, засыпай, засыпай, хороший.
Под кроватью глаза мигают и кто-то дышит –
ты найдешь наутро горстку сладкой морошки.
превед

Цикл "Мифы северных народов"

***
Иван-дурак приходит к бабе-яге, идет по мху серебристому, по камням. Она его ждет, закипают щи в очаге, с одежды капли падают на пол, звеня. Он говорит: верни мне сердце. Оно иссохло, стало как мертвый изгнивший плод . Оно ведь пело, стыло, цвело весной, а нынче только молча о ребра бьет.
Они встают, и жалобно закричав, к двери бросается с ними прощаться кот. Они идут в молчании среди трав, идут путем цветущих черных болот. Идут по полянам, где по колено нога в зеленый, пушистый проваливается мох. Не передумал, спрашивает Яга. Он говорит: передумал бы, если б мог.
Верни мне сердце, неведомая моя, верни мне сердце, бессменный страж бытия. Болотами и трясиной иду за тобой, верни мне сердце, единственная любовь.
На севере небо выше, да ночи нет, да голые камни выходят из-под земли. Она говорит: там дальше нездешний свет, иди один, гляди, как мхом поросли стволы деревьев – иди же туда, где мох. Я дам тебе зайца, он будет проводником. И шел он долго, шел он покуда мог, и заяц вел его к северу далеко.
Как смерть Кащея, в утке сердце у дурака. А может, и вовсе то было не сердце, а смерть. Но вставил в грудь, и не холодела рука, и стало два сердца биться в грудную твердь. Живое и мертвое, словно два родника, и шел он сквозь лес, и пели вокруг соловьи: два сердца нынче у нашего дурака, два сердца – живой и мертвой воды ручьи.
У Севера сказки темны, как полярная ночь. Не слушай дальше, не впитывай этот яд. Верни мне сердце, давно не поет оно. Верни мне сердце живое, любовь моя.

***
Я сижу на камне, прилив все ближе.
Collapse )
превед

Сказка для Полины

Бежала она, бежала по серебристому мху, давя ягоды брусники, задевала кусты, мокрые после дождя, и от них разлетались капли; еще споткнулась на выскользнувшем из-под мха голом, влажном камне - и упала; некогда было рассиживаться, вскочила, побежала дальше.
Скажут во дворце: пропала королева-мачеха.
Молодая королева-мачеха, чье лицо было бело, как снег, а губы красны, как кровь. Королева-мачеха, схоронившая мужа, королева-мачеха, оставшаяся с тремя приемными сыновьями – каждый красавец, молодец, богатырь, каждый славный наследник покойного отца.
Скажут: пропала королева, нелюдской крови, крови змеиной. Королева, которую покойный король взял с болот, там, в болотном краю, нет человечьего духа, там пахнет сырой водой, там кувшинки зацветают, мерцая, как звезды, там среди ночи проходят между них болотные жители, мертвые рыбы плывут между их пальцев.
Одного приемного отправила за золотой птицей, что поет краше соловья. Другого за конем цвета зари, что унесет любого всадника от беды. Третьего за тем, не знаю чем, чего лучше на свете нет.
Все трое вернулись одним днем, на рассвете, не с пустыми руками.
Бежала, бежала, снова упала, кровь брызнула на мох. Алая кровь, человечья.
Осталась в чаще. Подумала: здесь не найдут.
Говорила с птицами и волками, строила хижину из тростника, чтобы не разметал ни один ветер, рыбы плыли ей в руки.
Старший пасынок пришел утром, разыскал среди чащи.
Мама, говорил он, мама, ты отправила меня за чудесной птицей. Я искал ее год и один день, я шел за ней по горам и впервые увидел, как над ними восходит солнце. И когда я услышал пение этой птицы, то оно было треск костра и рокот океана, и шум еще ракушки, которую я прикладывал к уху в детстве. Если бы не ты, я бы никогда не познал этого, мама, вернись.
Средний пасынок догнал его к середине дня.
Мама, говорил он, я год и один день искал чудесного коня, и шел долинами, где цвели небывалые маки. И конь пасся на равнине, он узнал меня, а я его, он ткнулся мне в руки губами, которые были мягкие, как любовь, и мы с ним унеслись от беды моей, от тоски, от потерянности. Если бы не ты, я бы так и не ведал этого, мама, вернись.
Младший пришел к вечеру.
Мама, сказал он, я нашел ее, правда, это так, лучше ее на свете нет. Я похитил ее, мама, и поцеловал, и губы ее были алее долинных маков, и голос ее был прекраснее волшебной птицы, и мы унеслись от одиночества нашего, мама, навсегда. Вернись, мама, я буду почитать тебя до конца твоих дней.
Какая я вам мама, смеялась она. Вы крови человечьей.
Прогнала.
Велела: скажите летописцам, чтобы и имени моего не вспоминали. Рыбы плывут между моих пальцев, кувшинки цветут у моей головы, никакой ветер не унесет тростниковый мой дом…
Карелия

(no subject)

ничего не стало, одно лишь горе,
одни болота; я стала старой.
и тогда я пошла на черную гору
по имени Воттоваара.
и не было ни совета, ни дара.
я вышла на трассу в сентябрь под вечер.
и имя горы, что меня ожидала,
означало «ожидание встречи».
и я шла на север по лесам и листьям,
становилось все ветреней и холоднее,
с каждым километром; барсуки и лисы
зарывались в норы, что их согреют.
я шла, и по левую руку лежала
черная вода, в ней стояли березы,
и хребты их мертвые отражало
мертвое болото. дожди и грозы
проходили западом. я шла лесами,
и пахло грибами и влагой земною,
и красные листья под ветром плясали,
и мертвая вода смыкалась за мною.
Collapse )
Карелия

возрождение

Венок сонетов или как, а, главное, зачем я провела субботу

1.
Ты есть. Я это помню в темноте.
И потому я не теряю силы
идти по этим травам черно-синим
прислушиваясь: есть ли ты? А где?
Вот так из ада выходил Орфей,
в сомнениях, в мучениях, в безверье.
И воет ветер, и тоскуют звери,
и никаких протоптанных путей,
и никакого света и покоя.
Но все-таки ты есть в моем аду.
И я ступаю в мох и резеду,
и мы идем – не в одиночку – двое.
И я не падаю – я так иду.
Я так иду - над пропастью – спиною.

Collapse )
на голое тело

дикая охота

королева моя, я ушел за тобой не глядя,
под луною качался розовый вереск, плакал,
истекая росою, серебряный холм, по глади
бесконечных озер струились лунные пряди,
я ушел за тобою, и это была моя плата.

королева моя, ты пахла луной и мёдом,
ты в объятьях моих была змеею и птицей,
проплывали тучи на небе седобородом,
королева моя, ты была огнем и полётом,
за которыми можно вечно во тьме стремиться.

королева моя, когда ты меня разлюбила,
сквозь седые холмы я нашел дорогу обратно,
и бродила над озером призрачная кобыла,
и я шел на восток по траве опавшей и стылой,
но вернувшись домой, я не встретил ни мать, ни брата.
потому что сотни лет утекли без возврата.

потому что мой дом стал прахом, поселок – лесом,
потому что время мое укрылось под слоем пыли,
я остался один в темноте чужой и белесой,
вспоминая, как мы с тобой друг друга любили.

и тогда я пошел назад. холмы и болота
все пытались меня закружить,
но, моя королева!
я ведь шел к тебе, ты была огнем и полетом,
ты была моим сердцем, и серебром, и медом,
и далеким и странным, едва различимым напевом.

и я шел вперед, и ветки меня не хлестали,
и отшатывалась от меня, испугавшись, рябина.
я пришел к тебе, и нож из холодной стали
я вложил в твое сердце, что больше меня не любило.

и я взял корону твою, и стал настоящим
королем темноты, и твои леса и болота
мне достались, но сердце покоя мое не обрящет,
ибо вечно я слышу твой смех, в темноте звучащий,
и я вечно гонюсь за тобой по безлунной чаще,
и со мною по небу Дикая скачет Охота.
Карелия

(no subject)

Дорогая моя, я больше не могу в этой осени.
Я не верю своим глазам и своим рукам.
Я схожу с ума. Вместо меня в озере
отразился человек, напоминающий мне врага.

Дорогая, я выстрелил в водную гладь, и эхо
разнесло этот звук по зеленке, и было странно,
что никто не ответил. Белые хлопья снега
медленно ложились в земли открытые раны:

минные поля и могилы. И было пусто,
и было безлюдно так, словно кончилось все,
изгибались ветви под ветром с холодным хрустом
в озере смеялось вражеское лицо.

Дорогая, я сегодня убью человека.
Воскресенье. Осень. Колокола звенят.
Дорогая, я сегодня убью человека.
Возможно, утром он в зеркале видел меня,
это неважно. Белая простыня
ложится на мерзлую землю октябрьским снегом.