Category: общество

Category was added automatically. Read all entries about "общество".

фиолетовый

(no subject)

Не звоню тебе даже во сне - рассказать про сирень,
Как она проявляется светом в московском дворе,
Как на лавках под ней пьют бомжи, пока солнце и день,
А потом засыпают, приникнув к древесной коре.

Ты стал дальний и давний, немыслимый стал арт-объект,
Даже больше, чем ранее, ты представим для любви,
Но иной - да, не той, что была, "человек-человек",
А, скорее, цвет ириса и винограда извив.

Я иду по двору, где сирень уже сколько недель -
Даже думать боюсь, так я медленно нынче живу,
Так неспешно иду, так киваю бомжам, что ни день,
Так ловлю одуванчики, пыльную глажу траву.

Завела кружевные перчатки ходить в магазин,
Завела на балконе цветы - обуютить жильё.
Не звоню тебе даже во сне. Это словно на синь
Так глядеть далеко, что порежешь глаза об неё.
фиолетовый

История

Дедушка родился в Белгородской области в 1922 году; старшим лейтенантом он стал в 21 год, а майором в 22.
18 и 19 августа 1943 года.

Старший лейтенант Долгарев Василий Павлович в бою за населенный пункт Петрополье проявил себя мужественным, умелым и отважным командиром, в течение двух дней бесперебойно обеспечивал связь и руководство всеми подразделениями. Лично организовал разведку сильно укрепленных позиций противника. Приведя батальон в порядок, с двумя ротами атаковал эти позиции, очистил траншеи и огневые пулеметные точки от пулеметчиков и автоматчиков противника, засевших в опорных пунктах, чем дал возможность и другим подразделениям продвинуться вперед по овладению населенным пунктом Петрополье, при этом уничтожив 40 вражеских солдат.
Достоин правительственной награды Орденом Отечественной войны 2 степени.
(Награжден Орденом Красной Звезды)

24 октября 1943 года.
Старший лейтенант Долгарев В.П. в р. Машинно-Опытной Станции Акимовского района Запорожской области решительно повел подразделения батальона в наступление против бешено защищавшихся и численно превосходящих сил противника.
Умело расставив боевые порядки, тов. Долгарев стремительно атаковал противника и, обратив его в бегство, занял Машинно-Опытную Станцию, захватив при этом шесть шестиствольных минометов, две гаубицы, вещевой склад и другие трофеи.
Противник, имея целью возвратить минометы и гаубицы, пошел в контратаку при поддержке шести танков, которая была отбита, и последний, понеся большие потери, отошел.
Награжден орденом Богдана Хмельницкого 3 степени.

5 декабря 1944 года
Капитан Долгарев при прорыве обороны противника северо-восточнее Будапешта проявил себя храбрым и мужественным командиром. В бою за населенный пункт Ниж. Картал (?), несмотря на наличие у противника превосходящих сил, насыщенных техникой… тов. Долгарев сумел правильной организацией огня раздавить огневые точки противника и снести обходным маневром, с выходом на правый фланг противника, нанести ему неожиданный сокрушительный удар и обеспечить выполнение боевой задачи по занятию населенного пункта Ниж. Картал.
(далее неразборчиво)
Тов. Долгарев достоин правительственной награды Ордена «Красное Знамя».
(Награжден – Орденом Отечественной войны 2 степени).

В этом бою дедушка был тяжело ранен; вернулся домой уже после войны в звании майора.
Впоследствии был награжден еще одним орденом Отечественной войны 1 степени.
фиолетовый

Четыре зверенка

Эта сказка для тех моих читателей, у кого есть маленькие дети. Она была написана на заказ для двухлетнего Саввы. Напоминаю, вы можете заказать у меня сказку для себя или своего ребенка в соответствии со своими пожеланиями.

ЧЕТЫРЕ ЗВЕРЕНКА

Так получилось, что Котенка принесли в лес в коробке, заклеенной скотчем. Человек положил коробку между корней елки и побежал по тропинке обратно, трусцой, легко отталкиваясь ногами в удобных кроссовках. Человек очень заботился о своем здоровье и часто бегал.
Котенок попробовал процарапать коробку изнутри и долго царапал. Он был небольшой, но довольно упрямый Котенок. Однако если у вас тоненькие лапки и небольшие мягкие коготочки, то процарапать плотный картон очень сложно. Котенок стал громко звать на помощь.
Он кричал долго и почти совсем охрип. Теперь из его рта доносилось не мяуканье, а только жалобные звуки, похожие на кваканье.
- Какой интересный зверь передо мной, - раздался незнакомый голос. – Внешне он похож на картонную коробку, однако внешность обманчива. Он подпрыгивает и издает звуки, подобные тем, что издает молодая лягушка, еще не вошедшая в полный голос.
- Это не зверь! – закричал Котенок. – Это картонная коробка, а внутри я, Котенок. Вы можете ее открыть, пожалуйста? Здесь темно и я хочу есть.
- Очень интересно, - задумчиво сказал голос. – Очень интересно. Так вы говорите, вам надо помочь? Сейчас я попробую, хотя и не знаю, что я могу сделать.
По коробке раздалось легкое тюканье. Котенок сжался внутри.
Collapse )
фиолетовый

ДЕВОЧКИ

1. Яська – золотое яичко

Яську дед бил-бил - не разбил,
Баба била-била - не разбила,
Папка бил-бил - не разбил,
Словно Яська золотое яичко в себе хранила.

А мамка не била, мамочка гладила по голове,
Мама говорила, что будет все хорошо.
Яська была золотое яичко, спрятанное в траве:
Кто-то увидел и бьет, а кто-то мимо прошел.

А когда хоронили маму, земля о крышку гроба стучала,
Яська нисколько не плакала, а только молчала,
А потом убежала все начинать сначала.

Катится по миру Яська, золотое яичко,
Хиппушка да гитаристка, птиченька-невеличка,
Феньками звенит да поет,
И никто ее больше не бьет.

А как замуж пошла, так плясали три дня,
Кто же Яську-птичку не хочет обнять?
А говорила мама, что будет ей кто-нибудь рад!
А говорила, что такое сокровище разглядят,
И возьмут на ручки, и отстранят от дел.

И он разглядел.

Бил он Яську, бил, - не разбил.
Бил он Яську, бил, - не разбил.

Яська, золотое яичко, лежит на пороге.
"Нет у меня сил, мама, для новой дороги,
Нет у меня сил, и нечего дать ему,
Любимому моему, суженому,
Чтобы было радостно, как вначале,
Чтобы не били и не кричали,
Почему меня нужно бить, я же добрая, мама, я ласковая,
Почему я вообще такая идиотская сказка?".

А он приходит и бьет Яську, бьет, да не разобьет.
Бьет ее, бьет, да не разобьет.
Он ее убивает, а она живая.

Приходил участковый Пал Михалыч, вздыхал. Яська чаем его поила.
Приходила соседка баб Люба, ругалась, чего, мол, живёшь с постылым.
Яська так говорила:
"Баба Люба, да какой же он мне постылый, он же мне начало, и конец, и мерило,
Вот я с ним поругалась, а вот помирилась,
Вот такую мне Боженька дал и ношу, и милость,
Чтобы я, Яська, золотое яичко, раскрылась,
И стала сокровище самое лучшее в мире".
И уходила баб Люба в свою квартиру,
И вздыхала, и качала она головою.

А Яська дверь за ней закроет, да воет, воет.

А из золотых яичек сокровища не получаются.
А выходит только обычная яичница,
И лежит Яська, словно яичко всмятку,
Только разметались волосы золотые
По красному полу, кровавому беспорядку,
Словно скорлупка осталась, а Яськи тут нет впервые.

И когда его уводили, он все озирался,
Глазом дёргал, ломал испачканные пальцы,
Где же Яська-птичка, Яська-сокровище,
Ведь не может быть, чтобы это все кровь вообще,
Ведь не может быть, чтобы Яськи не было.
И тогда он увидел небо.

А там солнышко, жёлтый круг - это Яська смеется.
"Я, - говорит, - была золотое яичко,
а стала целое солнце,
И теперь сколько ни тянись, не дотянешься до меня,
Не сумеешь поцеловать, не сумеешь обнять,
Не сумеешь руку поднять.
Пусть тебе поперек горла встанут мои непрожитые года,
А я теперь Яська-солнце, свободная навсегда!".

И тогда тьма, пришедшая со Средиземного моря, накрыла ненавидимый прокуратором город.

2. Чудовища

Он говорит: в шкафах не живут чудовища.
Кира об этом знает давно еще.
Чудовище – это не взгляд из шкафа, не шорохи за окном,
Не те, кто скребется ночью из ванной, не те, кто просятся в дом,
Не те, кто тянет руки к босым ногам, когда бежишь на кровать.
Чудовище – это он.
И он выходит искать.

Кира слышит, как плачет на кухне мать.
Кира давно не плачет. Взгляд ее отрешен, Кира – вода в колодце,
Вода, вода.
Так до нее не добраться ему никогда.
Только сердце бьется.

К десяти годам понимаешь кое-какие вещи,
Становишься шаман в междумирье,
Становишься старый, страшный и вещий,
Призраком скользишь по квартире.
Потому что мама не умеет спасти,
Потому что он – конец и начало пути,
альфа боли и он же – ее омега.
Кира скользит мимо елок и первого снега,
Еле видимая, канет во тьму,
Раз за разом возвращаясь домой, к нему.

Ночью Кира откроет шкаф.
Откроет дверь темной ванной.
Откроет входную дверь.
Кира говорит: «Я тебя не боюсь,
Мне плевать, что ты за чудовище, что за зверь.
Просто если никто не заступится за меня –
Будь со мной.
Мне обещали, что будут хранить меня, но не хранят
Ни мама, ни боженька, ни домовой».

Он храпит в соседней комнате, простынь мнется.

Кира сидит у стены.
Кира вода, вода, вода в глубоком колодце.

3. Как тетка Любка к морю ходила

…а потом она говорила:
- так и жила.
мой-то пил, вот и я пила,
поколачивал, бывало, крепко, такая выпала доля,
ну и что, обычные же дела,
как у всех в нашей скорбной земной юдоли.
а теперь вот выдали два крыла.

и не в крыльях, конечно, дело,
а что стало так удивительно, невероятно, светло,
когда я шагнула из потрепанного тела
и вышла через невымытое стекло
в наш весенний, размытый дворик,
и подумала вдруг,
что я никогда не видела море.

понимаешь, никогда не видела море,
вообще никогда не видела море!

(господи, какие же мы смертные, хрупкие чуваки,
как наши души неприколочены и легки).

и вот она говорит:
- и тогда я вернулась в тело,
с печенью больной, с лиловыми синяками,
с селезенкой разбитой, и встала с кровати, на стульчик села,
и пошла своими ногами.
и так я шла, и мужика-то своего позабыла,
дни и ночи шла я, потрепанная кобыла,
то ли живая, то ли уже неживая,
шла по трассам, по указателям, шла на юг,
ни о чем на свете больше не переживая,
шла и несла на ручках мечту свою.

и дошла я до самого синего моря,
и села у этого синего моря,
и заплакала я у синего моря.

а потом уже встала, оставила тело
и прямо на небушко улетела.

и вот она так говорит, говорит,
и белым светом горит,
и нет у ней больше ни синяков, ни обид,
только синее море за ней, только синее море,
и такое оно большое, доброе и немое,
и у него ни конца, ни края,
и никто как будто никогда на свете не умирает.

***
когда они умирают,
они все становятся маленькими.
все эти битые-перебитые бабы в валенках,
все эти тетки со сломанными ребрами,
до конца остававшиеся слабыми, добрыми,
любившими своих алкоголиков.
когда они умирают – с синими следами на горле,
с переломанными костями, отбитыми почками,
они становятся маленькими любимыми дочками.
маленькими девочками, золотыми цветочками.
ходят они в варежках на резинке,
в цветастых косынках,
самые маленькие и любимые,
ходят по теплому саду,
и Господь ведет их за ручку,
и никогда он теперь их не бросит и будет рядом,
и погладит по голове, и даст конфету-шипучку.
фиолетовый

(no subject)

Марта сама и не поняла,
как разучилась говорить человеческим языком.
Марта сидит, выстукивает на клавишах перебор.
«Что ты делаешь завтра вечером?» - в переводе на русский значит «ты далеко?
Мне кто-то нужен рядом, хоть стреляйся в упор».

«Как у тебя дела?» означает «говори со мной, говори,
Открывает голодную пасть зверь, живущий внутри,
И он меня ест, он меня, сука, жрет,
И я не справлюсь одна, побудьте со мной, народ».

Неважно, сколько ей лет, пусть будет семнадцать лет,
И Марта бьет по клавишам так, словно хочет кого-то бить.
В десяток чатов пишет неотвеченный свой «привет»,
что означает «люби меня, сука, люби».

«Я счастлива, дорогая, что все у тебя хорошо».
Это значит: «мой зверь сожрал мне трахею и бронхи жрет,
и я не могу говорить, мне надо, чтоб кто-то пришел,
я не могу одна, здравствуй, гребаный Новый год».

А у людей новогоднее чудо, осыпается медленно конфетти.
Время подводить итоги, целовать любимых и намечать пути.
Пахнут мандарины, качается шарик из тоненького стекла,
И каждый верит в любовь и дружбу, желанья загадывая у стола.
фиолетовый

(no subject)

Везёт меня, зайца, за кудыкину гору
Поезд "Казань - Москва", дышит сосед на верхней,
И самая чёрная полночь. Значит, нескоро
День насадит меня на солнечный вертел.

А пока я, заяц, гляжу на седые от снега деревни
С покосившимися домами, где люди живут придорожные.
Изгибаются, мокнут дымом отравленные деревья,
Застывают у них под корою соки подкожные.

А я что, я заяц, трусишка, серая шубка,
В тишине купе затаилась и пребываю,
И вздыхает поезд, на стыках кашляет шумно,
И выбегает за ним собака сторожевая.

В ноябре вода становится льдом, в зимнюю спячку ложится леший,
Я гляжу, как от ёлок да от берёз за окном рябит.
Так бы и ехать, в такой тишине нигдешней
Хорошо не бежать, не бояться, а только любить.
фиолетовый

(no subject)

К Самайну она становилась темноволоса,
болотом и листьями пах отсыревший дом.
Все раньше был вечер, лучи все более косо
ложились на озеро и на деревья в нем.

Фонарь у порога скрипел, как просил чего-то,
и мхами порог обрастал, а затем и дом.
О леди моя с глазами цвета болота,
чего вы искали, где холод и бурелом?

К Самайну она снимала все кольца с пальцев,
и те, что дарил я, и те, что не я дарил.
Я жил с ней; однажды пришел и совсем остался,
и больше уже никогда никуда не ходил.
фиолетовый

1. Шепоты на чердаке

Глаза слипаются.
- А петушок и кричит: «Несет меня лиса за синие леса, помоги, котик-братик».
На чердаке что-то шуршит. Наверное, крысы.
- Баб, а я на чердаке сегодня был.
- Ну вот что там тебе понадобилось? Там мусор один старый, никто туда не ходит.
- Там мальчик был, баб.
- Вот ты выдумщик. Спи.
- Как я.
- Как ты. Сказку будешь дослушивать?
Она читает сказку, глаза закрываются. Ее внук пытается выбраться с чердака, все еще не понимая, почему его руки теперь проходят через предметы насквозь.
фиолетовый

(no subject)

Никто не называл ее
бабой Шурой –
исключительно Александрой Петровной,
бывало, как выйдет она за калитку,
как пойдет со спиною ровной,
как у студенточки,
так и матерятся восхищенно вслед,
как и не бывало пятидесяти лет.

А судьба как у всех, чего там такого,
вышла замуж рано за тракториста Смирнова,
смирным и был, любил ее, помер в сорок
посадила шиповник и астры на земляной взгорок.

Учила детей в школе, своих пацанов растила,
ухажеры, конечно, были:
как пойдет она вечером по долине стылой,
по мареву из полыни, так сердце станет,
пригласить бы на танец,
да она все с детишками,
а если не с ними, то с книжками.

А как вышла на пенсию, так чего начала:
Набрала стройматериалов, фанеры, стекла
и принялась мастерить
летательный аппарат без топливного тягла.

По-простому – лодчонку и два крыла.

Объясняла про экологию,
дескать, время нефти ушло,
дескать, как прекрасно будет летать в магазин
в соседнее, к примеру, село.
«А потом, - говорила она, - я встану однажды рано
и улечу в рассвет к Смирнову моему Степану».

«Думаете, - говорила, - самолеты разве долетают до рая?
У них же выбросы, топливный след, отрава сплошная,
а вот я на лодочке моей полечу,
да за лес, за поле на ней полечу,
полечу по солнечному лучу…».

Двадцать первый век, в библиотеке есть Интернет,
выяснили, конечно, что шансов нет,
но почему-то смотрели,
почему-то ей не мешали,
как она в расписанной розами шали
забивает гвозди, паяет пластик.
Добрый вечер, Александра Петровна, помочь ли чего, здрасте.

Просто однажды она закончила эту лодочку,
птиченьку свою, перепелочку,
и все собрались
так на площади и стояли,
словно гипсовые советские изваяния,
а она в свою лодочку забралась,
надела очки, сощурила глаз
и полетела.

И как она летела, боже мой, как она летела.
превед

Падение Икара

Серый дым тянулся из печи,
пахари работали на поле.
Говорил старухе: «Помолчи!»
дед Дедал жене.
А в сельской школе
сын за первой партою сидел –
выучится, может, да уедет.
У Дедала очень много дел:
он мечтает о большой победе.
Ходят, ходят люди по земле –
отчего, как птицы, не летают?
Мастерит Дедал двенадцать лет
чудо-крылья, чтоб подняться в стаю
с дикими гусями.
Полететь
к югу, да в неведомые страны.
В крыльях воск, перо, да мед, да медь.
По ночам они скребутся странно.
Вот из школы прибежит Икар,
мать ему нальет тарелку супа.
Лето, золотые облака,
в поле горячо, светло и сухо.

*
Говорил отец: поднимемся над полями,
Ты увидишь сверху лесную свою поляну,
Где растет земляника; увидишь леса и реки
И поймешь, зачем мы созданы, человеки.

Что-то мать искала среди микстур и притирок.
Говорила мать: оставь его дома, ирод,
пусть он ходит в школу, учится, едет в город,
посылать ему будем вишни да помидоры.

А Икар сидел, глядел на отцовы крылья,
И они лучились светом под серой пылью.

*
Голосила баба, голосила.
говорил Дедал ей: «Помолчи».
Серый дым тянулся из печи,
Дед Иван вез на телеге силос.

Праздные стояли мужики,
тек горячий отзвук колокольный.
Дед Андрей стоял перед иконой
в приступе непознанной тоски.

Расходились по реке круги,
голосила, голосила баба.
«Эх, Дедал, ты дал ей тумака бы,
что орет, как просит кочерги.

Где-то раздавался звук косы,
облака тянулись, как по струнке.
В деревенской речке-переплюньке
топ Икарка, человечий сын.