Category: музыка

Category was added automatically. Read all entries about "музыка".

фиолетовый

(no subject)

33.
Сегодня вечером, жду московских читателей в Археологии.
Сбор гостей с 18:00, начало концерта в 19:00. Можно опаздывать, это будет большой концерт.
Как найти Археологию?

Дойти или доехать до адреса Новорязанская 31/7с5. Увидели шлагбаум — следуйте внутрь, пройдите сквер прямо насквозь. Вам нужен домик с верандой в дальнем левом углу сквера.

Подарки можно на карту сбера 4276 3802 4042 2480 , а можно вообще не дарить, просто будьте в моей жизни:)
фиолетовый

лирика

***
Что тебе рассказать про юг? Я сама себя здесь не узнаю, стала нежной, а раньше была наждак. Была человек-не-тронь. Человек-анекдот, человек-дурак. Расползается над морем живой огонь.

Я привезу тебе море, оно будет петь тебе песни, шуршать, как птица под крышей. Ты-то поймешь, ты-то его расслышишь.

Кто как не ты.

Волны выступают из темноты.

***
Я не умею в социальные танцы, я привыкла идти на вы.
Накрайняк подруга-ведьма мой страх выльет.
А тебе скоро Эльза рубашку сплетёт из колючей травы
Волшебную, но смирительную: избавляющую от крыльев

Дикая Охота Бельтайна кипит во тьме заоконной
Южная ночь приносит запахи моря и гари,
Вспомни: когда мы с тобой, мы не лебеди, мы - драконы,
Не крякающие клювы, а огнедышащие твари.

И у нас всегда будет море, будет право - дышать на воле,
Пузырьки, как в шампанском, - к небу, пробивая навылет тело.
Думаешь, я не узнала, сколько стоят твои сто грамм боли?
Нет времени объяснять.
Полетели.

***
Лето наступило шелестом птиц и веток,
Толстыми муравьями на дубовых корнях.
Утром он сказал, чтобы я не брала энергетик,
И ещё что любит меня.

Не то чтобы раньше это было секретом,
Но я поняла: мне теперь есть, во что верить.
Я запомнила это утро второго дня лета,
Потому что тогда я победила смерть.

Это не значит, что дальше все стало просто,
Дальше тоже те ещё были загибы.
Но мне было во что верить, и это стало моим блокпостом,
И я никогда не погибла.

***
Я видела, как женщины на тебя глядят:
Словно ты - вода,
Последняя вода в мире.
Они забывали вещи в твоей квартире,
Словно надеялись, что из них прорастет сад.

Но забытый хлеб превращался в сухарь,
Валялся незамеченным.
А что до меня, я вообще не женщина.
Я из дикого леса дикая тварь.

Я зачем-то решила, что строить города на песке
Мне интересно только с тобой.
Но ты говорил: "моя", а я-то не стала: "мой",
Даже перестала спрашивать, с кем.

Важны эти города из песка, их замки и минареты,
Важны картины из отблесков на воде.
И я перестала спрашивать тебя, где ты,
Потому что стало неважно, где.

Эти женщины приносят тебе еду.
Я ее бессовестно ем.
Мы с тобой вообще про большую беду,
Мы не про творожок и салфетки совсем.

За время со мной у тебя поседели волосы,
Но мы поем странную песню, поем на два голоса,
И что-то очень страшное произойдет и новое,
Когда изо льдинок ты сложишь слово.

***
Краем глаза я себя видела в зеркала.
В твоем зеркале я красивее, чем всегда.
Я пыталась быть счастливой, и я была,
Но потом возвращалась к тебе, мое горе, моя беда.

Это нужно не как любовь, но словно вода.
Я с тобой становлюсь обесцвеченной и любой.
И в футболке твоей я красивее, чем всегда,
И спокойно спать получается только с тобой.

Я умру, не дожив до старости, только ты
Не отпустишь меня, не дашь мне сойти к нулю.
Ах, какие белые ночи; почему в них нет темноты.
Ничего не могу поделать, люблю, люблю.
фиолетовый

БИПОЛЯРНЫЙ РОК-Н-РОЛЛ

Скорость и расстояние.
Попрощаться.
Длись, моя мания.
Длись, моя мания.
Не кончайся.

Эх, дорога на горле,
петлей — дорога.
Не трогай меня за голову,
а лучше совсем не трогай.

В ней бродит степной ветер,
резкий, желтый,
море да белый катер,
горы как сахар колотый.

Не трогай меня за сердце,
лучше давай танго,
покамест ночь не рассеется,
выбивать такты.

Ничего не видно заранее,
но хорошо не кончится.
Длись, моя мания.
Длись, моя мания.
Мне так хочется.

Превышение скорости,
белый танец.
Почти все переломаны кости,
но давно уже посрастались.

Колонки играют Летова,
весна такая пустая.
Давай вообще без вот этого,
просто выпьем и поболтаем.

Такси на Площадь Восстания,
пять шагов до вокзала.
Длись, моя мания.
Длись, моя мания.
До финала.
фиолетовый

Пустота вероятней и хуже ада

Когда она смеялась и запрокидывала голову, то рана на ее горле открывалась, словно голодная алая пасть. Почему-то это удивительным образом притягивало взгляд Андрея. Они сидели на полу вагона небольшим кружком, разложив карты на старой газете, и играли в «дурака», а она болтала с кем-то возле окна и постоянно хохотала. Рот у нее тоже был ярко-красным.

Поезд шел медленно, неровно дергался. За окном всегда был один и тот же пейзаж. Тянулись бесконечно длинные провода, и у Андрея не было ни малейшего представления о том, откуда и куда они шли, что по ним передавали. Бесконечные осенние поля рыжели и мокли. Сидящий напротив Андрея дядя Жора выругался и сгреб карты. Он был здесь уже очень давно, и с костей его пальцев отслаивались куски плоти. Желтые длинные ногти царапали грязную поверхность карт. Когда-то внешность дяди Жоры пугала Андрея. Потом он привык.

Девушка с перерезанным горлом оставила своего собеседника, села между Андреем и Саньком непринужденно, словно ее позвали. Она откинула волосы, и при этом движении рана на ее горле снова открылась, как жуткий зевок.
- Привет, ребята. Я с вами?
Она скорее утверждала, чем спрашивала.
Дядя Жора пожал плечами.
- А и почему бы не с нами. Погодь, вот останусь я в дураках – и на тебя сдадим.

Доигрывали молча. Впрочем, ни Санек, ни Андрей, ни дядя Жора разговорчивостью не отличались. Они часто собирались вот так втроем, без лишних слов перебрасываясь картами. Большая часть остальных жителей вагона предпочитала бесконечные споры, почему-то нередко о политике, как будто это имело для них какое-то значение.

- Как тебя зовут? – неожиданно для самого себя спросил Андрей. Она пошла на него с дамы червей; бросила карту и подняла насмешливые шалые глаза.
- Юлия.

Андрей отбился козырной десяткой и подумал, что ему хочется расспросить ее о чем-нибудь еще. Например, об этой ране на горле или о том, почему она здесь. На самом деле, подобные вопросы здесь задавали нечасто. Было как-то не принято.
- Ты новенькая? – продолжил он. Карты ушли в отбой, а сам он пошел на дядю Жору. Тот ковырялся длинным желтым ногтем в ухе, заросшем седыми волосами, и словно бы не слышал разговора, как и Санек.

- Ага, - кивнула Юлия. Она достала из кармана губную гармошку и заиграла что-то протяжное. Сквозь дыру было видно, как пытаются сокращаться поврежденные мышцы.
Доиграли партию. Юлия все больше молчала, только играла длинную протяжную мелодию, и Андрей наконец ее узнал: «Миленький ты мой, возьми меня с собой».

Он встал.
- Без меня пока, ребята. Настроения что-то нет.
- Угу, - хмыкнул Санек. Он тасовал колоду.
Андрей вышел в тамбур. Окно было мутным и заплеванным. Он послюнил палец и потер его, освободив небольшое окошечко. Там были все те же рыжие степи. Ничего не менялось.
Стукнула дверь. Он обернулся. Юлия вышла за ним.

- И здесь всегда так? – спросила она. Тон у нее был отстраненный, почти не вопросительный. Андрей кивнул.
Яркая она была, необычная для здешних мест, выделялась и длинной черной юбкой с широким подолом, и красной кожаной курткой, и выбеленными так, что казались седыми, волосами. И разложение ее совсем не тронуло.

Юлия села на пол, привалившись спиной к стене тамбура. Теперь она смотрела на Андрея снизу вверх. Холодный ветер задувал в щели, и именно это нравилось здесь Андрею.
- А почему вы тут все такие? – так же равнодушно спросила она. – В смысле тело гниет - и мы тоже гнием вместе с ним? Я тоже скоро такой стану?
Андрей немного подумал.
- Нет, - сказал он. – Медленнее.
Она опять заиграла, все так же тягуче и заунывно, все ту же мелодию. Андрей вышел из тамбура и снова сел к картежникам.

Скоро поезд остановился на станции. Станции бывали редко, и Андрей не очень понимал, зачем они нужны. Но на этой к ним с перрона зашел пассажир.
Настоящий, живой пассажир.
Лицо у него было дубленое от ветра, на вид ему было между тридцатью и сорока, одет он был в потертый камуфляж, а за плечами у него болтался старенький рюкзак и чехол для гитары. Похож он был на бича, из вечных бродяг, на самого обычного живого бича, и Андрей невольно потянулся к нему, чтобы потрогать. Очень хотелось. Но одернул себя: нельзя. Почему нельзя – он не знал. Просто это было так.
Остальные тоже повернули к новому пассажиру головы или у кого что от головы осталось. Он остановился в дверях и весело подмигнул:
- Ну что? Скучно тут у вас? Щас что-нибудь организуем.

В чехле действительно оказалась гитара. Он запел что-то из БГ. Юлия достала свою губную гармошку и подыграла. Андрей сам не заметил, как начал подпевать. А вслед за ним и другие – удивленно, словно сами не верили в то, что среди них сидит живой, играет на гитаре, а они поют.
Живой допел, подмигнул почему-то Юлии, достал из рюкзака бутылку водки, отвинтил крышку и отхлебнул щедрым глотком.
- Ну вот, так-то повеселее. А то смотрю, сидите, скучаете. Хочешь? – он протянул Юлии бутылку.
- Я не пью, - ответила Юлия и расхохоталась, откинув голову назад.
- А ты глотни, глотни, - настаивал бич, протягивая бутылку. – Глядишь, и полегчает малость. И другим дай, не жмотничай. Меня, кстати, Валера зовут.
- Я Андрей, - с удивлением услышал Андрей свой голос.

Юлия храбро тряхнула головой так, что Андрею показалось, будто та сейчас отвалится, и глотнула из бутылки. Из дыры в ее горле не вытекло ни капли. Юлия расхохоталась (Андрей заметил, что она часто смеется не к месту) и протянула ему бутылку.
Он понюхал. Пахло обычной водкой. Он глотнул и удивился тому, как по его телу растекается давно забытое ощущение тепла.
- Помню, помню, как же. Ты у нас, Андрюха, прирезал кого-то, так? Жену? Или любовницу?
- Жену, - спокойно ответил Андрей. – Просто не выдержал однажды.
- Да слышал, слышал. Ты терпи, Андрюха, теперь тебе только это и остается, что терпеть. Ничего. Отмучаешься, верно тебе говорю. Рано или поздно – отмучаешься.
- Наверное, - пожал плечами Андрей. Он поднялся и вышел в тамбур. Увидел, что за окном идет дождь. Из-за стекающих по стеклу капель было видно еще хуже. Андрей сам не понимал, что пытается разглядеть, но старательно всматривался в одинаковые поля.
Юлия снова вышла за ним.
- Как оно будет, Андрей? Как оно дальше будет? – спросила она. Теперь в ее голосе не было того равнодушия, что вначале. Она смотрела на него своими шалыми темными глазами даже с каким-то надрывом.
Андрей вдруг понял, что она очень красива.
Ему хотелось сказать какую-то банальность вроде того, что как-то будет, но ему было стыдно говорить сейчас глупости. Тем более что он действительно не знал, как дальше будет. И он обнял ее, осторожно привлек к себе и поцеловал в губы.
Она не отстранилась. Она прижалась к нему, словно он был ее последней надеждой. Андрей видел ее большие упрямые глаза и видел свои руки на ее плечах. Руки были покрыты трупными пятнами и подгнивающими язвочками.
- Ты меня не бросишь? – спросила Юлия.
- Не брошу, - пообещал он. Сейчас ему действительно хотелось, чтобы так было. Внутри у него было тепло. Он обнимал ее, и они долго стояли в тамбуре и целовались, как в юности.
Потом они вернулись в вагон, держась за руки. Бич Валера обернулся.
- А, вернулись. Вот и хорошо, а то мне скоро сходить пора. Нельзя мне у вас долго засиживаться, ребята. Еще песенок сыграю да пойду.

Он играл. Андрей и Юлия, обнявшись, сидели на полу рядом с ним. Андрей видел обращенные к этому бродяге лица – исполненные надежды и веры. Ему очень хотелось, чтобы это не заканчивалось. Но оно должно было закончиться.
Валера резким ударом о струны потушил аккорд, засунул гитару в чехол, а бутылку водки, в которой что-то еще, как ни странно, оставалось, в рюкзак.
- Ну, ребятки, я пошел. Вы тут не тоскуйте так уж. Все равно бог-то вас всех любит, хоть вы тут об этом и подзабыли. Ну да я напомнил. Бывайте.
Он вышел в тамбур и, открыв дверь, прыгнул, легко оттолкнулся, упал, перекатился, встал на ноги. И тут же пропал из виду. В открытую дверь задувало.
Андрей встал и вышел, чтобы закрыть за ним дверь. Можно было тоже попытаться прыгнуть, но внутреннее могучее «нельзя» запрещало. Бороться с ним было бесполезно.

В вагоне было холодно и темно. Он раньше не замечал, насколько. Он привык. В этом можно было существовать. А теперь, когда по вагону пронесся яркой вспышкой этот вызывающе живой бич Валера, было совершенно непонятно, как быть в этой ледяной темноте.
Темнота и холод, открывшиеся Андрею, были настолько жуткими, что он немедленно о них забыл. Осталось только что-то глухое и сосущее внутри.
Он вернулся. В вагоне уже занимались привычными делами. Юлия молча сидела у окна. Андрей прошел мимо нее. Санек и дядя Жора играли в карты на расстеленной газетке. Андрей сел к ним, и ему молча сдали.

2014
фиолетовый

(no subject)

Андрей Куцкий (Скрипач). 26.10.1979 - 28.09.2019

Не было имени у солдатика,
в кровь и грязь втоптали на Куликовом поле,
а были струны из тонкой проволоки,
и они врезались до боли
в пальцы, пока не загрубели пальцы,
не натерлись мозоли.

И пошел солдатик из отчего дома за правду биться,
острые были скулы,
тощие были ключицы,
Но ударили пальцы по струнам
изо всей силы,
и музыка его по врагу влупила.

И так он играл,
Что музыка била, как очередь автомата,
била она по вселенской неправде,
по врагам проклятым,
и смеялся солдатик, вскинув гитару наизготовку,
и превратилась она в винтовку.

И больше солдатик не пел уже ни о чем,
но за дружбу со струнами прозвали его Скрипачом,
и был у него усталый прищур и взгляд стрелка,
и новое имя,
и новая музыка.

…на закате чудится в небе алая башня.
Я не буду заканчивать эту сказку.
Она кончается страшно.
Давай будет так: когда смерть явилась к солдатику,
он сыграл ей последнюю
музыку.

И она была
сильнее войны и смерти сильнее,
и поднялась она прямо к небу,
и он поднялся за нею,
а смерть осталась с носом, осталась она в дураках,
потому что ее победила
музыка.

...тише, тише, ну не плачь, пожалуйста, когда-нибудь все встретятся и все обязательно будет хорошо...
фиолетовый

Небесный Петербург

Я шла по Невскому – вообще в Питере мало кто любит Невский, потому что всегда шумно, и толпа, и много туристов, но если нужно потеряться из мира вещей и уйти в небесный Петербург, то первой дорогой всегда станет Невский, здесь ты сделаешь первый шаг – когда перестанешь замечать толпу, а только ангелов, и всадников, и горгулий, и еще Санкт-Петербургское небо.

Я шла по Невскому, и я остановила каких-то двух парней. Кажется, они были испанцы; я не очень хорошо владею английским, и они – как оказалось – тоже. Я спросила у них – какие впечатления от Петербурга, ребята? И они охотно, наперебой, говорили: здесь очень ярко, здесь яркие и живые люди. Вчера мы познакомились с какими-то русскими ребятами (русские такие веселые, добрые), и пошли в паб, и пили до утра, и эти белые ночи, город-приключение, яркий город.

Так странно, да? Вот этот город туманов и серо-синего старинного камня, он – яркий.

(Справедливости ради стоит отметить, что это было как раз в те два дня, когда в Петербурге ужасно жгло солнце и стояла тридцатиградусная жара).

А потом я подумала: наверное, им было это нужно. Наверное, этим ребятам, веселым и радостным, плохо говорящим по-английски, нужно было, чтобы город тайн и мистики повернулся к ним улицей Рубинштейна, залитой светом от белой ночи и фонарей, и какие-то яркие (веселые, добрые) русские ребята поили их там вискарем.

Потому что Россия – это такая страна на ладошке у Бога, и если ты хороший человек и тебе в глубине души что-то очень надо, то она тебе даст – щедро и весело плеснет в лицо радугой, дымкой предутренней, светом фонарей на Рубинштейна. Потом эти ребята (испанцы, а может, аргентинцы) будут рассказывать о ярком Петербурге и добрых русских, а их будут слушать с изумлением, даже попытаются объяснить, что обычно все совсем не так. Может быть, они проведут в Петербурге еще неделю и тоже изменят мнение, но тогда им нужно было чудо, и Россия – страна на ладошке Бога, и Петербург – самый волшебный из ее сыновей – дали им его.

Я шла потом дальше – и на меня давила жара, и было тяжело и грустно, потому что я когда-то покинула этот город, чтобы искать ответы, а ответов я не нашла, и жизнь стала бессмысленной. Я шла и не знала, возвращаться ли мне, и маятно было, и больно, и тоскливо, и придавливало к горячему асфальту.

А потом вдали возник Смольный собор; не знаю, почему, но он возникает в моей жизни часто внезапно: идешь, идешь, и вдруг – бело-голубые линии, устремленные в небо, неземные линии, не принадлежащие древним болотам и шведским костям, только небо и солнце.

И когда появляется Смольный, то он заставляет тебя оторопеть, непременно, потому что это тоже явное присутствие Бога на земле, во-первых, существование его, во-вторых, вот это внезапное – каждый раз – появление.

Калики перехожие брали клюку и узелок, шли по России – издавна, из века в век шли. Бросали однажды насиженные дома, бросали домочадцев, уходили искать правду, и правда открывалась им, потому что правда рассыпана по России и брызгает в глаза человеку с чистым сердцем, если тот долго идет и внимательно смотрит. Что это будет? Деревянная церквушка, чьи стены в вечернем свете на миг покажутся золотыми линиями небесных врат, или же темная фигура человеческая с мечом, проступившая на отвесной скале над озером?

Чудеса приходят к открытым сердцам, если довериться России и отдаться ее дорогам. Чудеса, утверждающие существование Бога не менее явно, чем если бы Он явился во плоти. И кажется, что легко спутать настоящее чудо с нечаянной радостью – но да и что здесь такого, если легко? Кто ищет, тот найдет, и потому идут, идут по Руси перехожие калики. Хиппи в грязных хайратниках, с косичками у лица, тормозят фуры на обочине трассы. Бичи трясутся в грузовых вагонах поездов. Они знают эти чудеса, ищут увидеть их снова.
Ну потому что такая Россия – волшебная страна.

(написано для vz.ru)
превед

Деньрождени концерт

Короче, 4 августа мне исполняется 30 лет.
Если вы в Питере, приходите в шесть вечера 4-го августа в Парабеллум: https://vk.com/lemert30
Если вы в Москве, приходите в шесть вечера 5-го августа в Массолит: https://vk.com/lemert30msk
Буду жечь, читать стихи и шутить шутки.

Вишлиста нет, материального дарить ничего не надо, пожалуйста. Но будет стоять шляпа, куда вы можете, если хотите, что-то положить))

превед

(no subject)

Если долго-долго идти вдоль трамвайных рельс,
то заметишь, как между ними растет трава,
как кончается город и начинает апрель,
запевают птицы и начинают звать.
Слушай слово мое, заблудившийся человек.
Если некуда больше – иди вдоль трамвайных рельс.
И ты выйдешь где одуванчики на траве
и заката полоска, словно глубокий порез.

Здесь изнанка города, сокровенная его плоть,
и неспешно здесь время, как вальс под толщей воды.
Протяни ладони в живое его тепло,
проходи насквозь, не бойся, не жди беды.

Мы играем тут в бадминтон, комариный звон,
на закате пахнет землей и жарой трава.
И летит волан, из окна поет граммофон,
и Тамарка прыгает в классики: раз, и два.
Мы построили халабуды на дереве и в кустах,
и с нее виноградных листьев свисает плеть.
Нас увел сюда человек с гитарой в руках,
и сказал нам не бояться и не взрослеть.

Вот ребята играют в футбол, можешь с ними – ну,
или вот у Валерки деревянные есть мечи.
Только ты не надо, молчи про свою войну.
Не пугай наших младших, не вспарывай тишину.
Навсегда, навсегда, навсегда, навсегда молчи.
превед

Имя

У него было имя, но он его потерял. Музыкант – а стал расходный материал. Он лишился имени в первом своем бою, когда били пушки и в кровь превращался юг. Он носил свое имя, черное с серебром, тридцать пять его лет оно дергало под ребром, отзывалось то гневом, то радостью, то добром. Превратилось в черный и страшный февральский снег, где костями и кровью становится человек. Никакого тут имени, Господи, не зови. Только желтый в рассвет, куда идешь по крови.

Как любить лишенному имени, как ему проходить сквозь предзимнюю злую тьму, когда тени друзей приходят из небытья? Он искал бы имя в прошлых своих боях, но оно не приходит. Да будет воля Твоя. Он глядит в ничто и знает, что он ничто. Через трубы идет вода, через провод ток, но ничто не проходит через него: лишен своего же имени. Ныне он - одинок, как бездна. Во рту смерзается лед. И он взял жену, но жена рядом с ним умрет.

Где-то там его имя похороненное лежит, и забытая музыка бьется в нем и дрожит. Он пытается не вспоминать, он глядит в прицел, ни кровинки, ни вспоминания на лице.

Когда имя прорвется к нему – это будет жар, как из труб взорвавшихся – и ничего не жаль, только жаркая кровь, что бросилась к сердцу – вся, что взята у врага. Наконец-то враг дождался: вот теперь он будет - весь беззащитный, голый, только синяя жилка напрягшаяся у горла. Приходи к нему и бери. Только враг не возьмет – будет этих, бессмысленных, двое, жена и кот, что отгонят тени.
Отгонят.
И враг уйдет.