Category: еда

Category was added automatically. Read all entries about "еда".

фиолетовый

(no subject)

Время закупать крупы, спички и соль,
Набирать номера тех, кому не звонил годами.
«Мойте руки и нос», - это я отправила маме,
Но границы уже закрыты, так что изволь
Беспокоиться молча, без паники. Паника – это враг.
Такая настала весна, что хоть падай, хоть стой.
Думали ли, что доживем до такой?
Думали, ясен хрен. Знали, что будет так.

Это все хранилось в генах бабушки из Ленинграда,
Дедушки, пережившего послевоенный голод.
На каждом застолье ломился стол, чтоб не было голо,
Словно в последний раз собрались и рады.

В школах учили собирать автоматы, оказывать первую помощь.
Олег сказал, что выживут молодые и сильные.
Над прочими вырастут мать-и-мачеха, пролески синие.
Носи свою маску. Мой руки. Ешь витаминный овощ.

Через месяц начнут цвести абрикосы, чуть позже – вишни,
От дикого винограда станут дома лохматы.
И помни: умение выстрелить из автомата
Никогда не бывает лишним.
фиолетовый

(no subject)

когда я ухожу,
мой кот считает, что совсем я ухожу,
что никогда я больше не вернусь,
и плачет он, вцепляется и кусь,
а после остается у двери,
и слышу я, как плачет он внутри.

но я же ухожу не насовсем!
я, может, просто вышла в магазин,
и через час вернусь уже, поем,
и дам ему еды.
но он один
как будто остается навсегда,
как будто не нужна ему еда,
как будто ад вокруг невыносим,
нет, не ходи, не надо в магазин!

но все-таки, конечно, ухожу,
и раз за разом снова ухожу,
и кот мой расстается навсегда
со мной, меня оплакав каждый раз,
и горе больше целого кота,
и словно никогда не будет нас.

и я не знаю, что тут говорить,
совсем не знаю, что тут говорить,
мой кот сидит и плачет у двери,
любовь не знает оправданий, слов.
любовь сидит и плачет: вот любовь,
и ничего сильнее нет её,
безмысленней и преданней её.
фиолетовый

(no subject)

когда спадет жара, наступит ночь,
тогда дорогу вдаль мне напророчь,
дорогу в свет. и сядем у костра.
от солнца так морщинисто-стара
трава, но расправляется в ночи.
я потеряла старые ключи
и возвращаться некуда. паук
бежит по смыку загорелых рук.

давай как будто это лето - не
последнее. Как будто там, в волне
большой реки мы далеко плывем,
потом сосиски жарим над огнем.
как будто будут лета - много,
но...
ну хоть одно, пожалуйста, одно.

пока мы живы, живы мы пока,
и лета не кончается река,
давай молчать и жечь большой огонь,
и жук ползет, и ты его не тронь.
пусть будет.
тоже постарайся быть,
и ветер шевелит вверху дубы.
давай же слушать ветер, пить же ром
и есть сосиски над большим костром.
превед

(no subject)

Валентина работает в «Хачапурной-Хинкальной»,
она белыми руками месит белое тесто
и раскладывает в него мясо, мурлыкает немузыкально,
ибо каждому кусочку фарша свое место.

А из хаоса создаются хинкали и хачапури,
век их короток, как у бабочки, но прекрасен.
Валентина творит при стареньком абажуре,
раскрывает любовь она в тесте да мясе.

Говорила ей хозяйка Эльвира: «Ой, тетя Валя,
вот бы вы поделились своим секретом».
Ну а Валины руки соединяли, гладили, мяли,
эта Валя лучилась мягким вечерним светом,

так, как будто она сама – замешанная из теста
белоснежного, да из любви земной человечьей.
и тепло было в «Хачапурной-Хинкальной», тепло и тесно,
и просили Валиных поделок недолговечных.

Только кто ее заметит, саму Валентину,
только кто ее обнимет, из любви состоящую?
Разве что смотритель маяка – привыкший наполовину
щурясь вглядываться в будущее, наполовину же в настоящее.

И стоит она в кухне, глянет в окна на мостовую,
где февраль обнимает снегом деревья дрожащие.
Выминает ее судьба, превращает в любовь живую,
в живую воду, нет на земле ее слаще.
превед

(no subject)

Маша и Зигфрид

Проблема Маши заключалась в том, что ей было восемь лет, а все думали, что тридцать. Из-за этого возникало множество неловких ситуаций: иногда требовалось самой сходить в паспортный стол и поменять паспорт, иногда разговаривать с заказчиками так, чтобы они не догадались, сколько ей на самом деле лет. Потому что Маша любила английский и хорошо переводила с него, и сочинения на нем писала, и ей платили за это деньги, как взрослой. Конечно же, если бы они догадались, что ей на самом деле восемь, то ничего бы платить не стали. Вообще бы отовсюду прогнали. Сказали бы: девочка, ты куда к взрослым лезешь?

Мама ничем помочь не могла. Мама оставалась в другом городе, а Маша жила одна. Она была очень самостоятельная, поэтому умела сама жарить яичницу и варить кофе.

Однажды Маша поняла, что очень хочет котенка.
- Можно я заведу котенка? – спросила она. Но поняла, что спрашивает у пустой квартиры. И никто не может запретить или разрешить ей взять котенка, потому что все думают, что она взрослая и ей тридцать лет, так в паспорте написано!
И тогда она решительно открыла Интернет. Увидела котенка с голубыми глазами. И немедленно его захотела. Сама позвонила по телефону, который был указан в объявлении, и сказала, что готова его забрать в любое время как можно раньше.

- А вам точно можно его отдавать? – строго спросила женщина. Маша испугалась, что женщина сейчас все про нее поймет. Маша стала уверять, что ей уже тридцать лет, она стабильно зарабатывает, да, фрилансер-переводчик, квартира съемная, но, поверьте, никто ее не выгонит…
- Вы сможете уделять ему достаточно времени? – продолжала допытываться женщина. – Играть с ним? Чтобы он не скучал?

- А! Играть! – обрадовалась Маша. – Играть я отлично умею.
Котенок был очень маленький и помещался на ладони. Но он смотрел так победоносно, что Маша решила: пусть его будут звать Зигфрид. Как древнего воителя, который победил дракона.

Зигфрид напрыгнул на Машину куртку тоненькими лапками и вскарабкался вверх по ней к Машиной шее. Так он улегся и замурчал.
- Если поймете, что не справляетесь, не выбрасывайте! – строго сказала женщина Маше. – Позвоните мне и верните.
Кажется, она догадывалась про Машин возраст.
Они шли домой – котенок, который делал вид, что он шарф, и Маша, которая делала вид, что она взрослая. Вечерело. Пахло зацветающими абрикосами, которые расцвели, еще даже не выпустив листья. Котенку, похоже, было тепло. Маше тоже.

Маша занесла котенка домой и посадила его на кровать. Тот смешно прыгал и напрыгивал на Машину руку. Он делал немножко кусь слабыми котеночьими зубами, но потом сразу лизь. Маша ему нравилась.
- Мне нужно пойти и купить тебе лоток и специальный корм для котят, - сказала Маша Зигфриду.
- Мяк, - ответил Зигфрид.
Маша вышла в прихожую, надела куртку и сапоги и обнаружила, что Зигфрид прибежал за ней на расползающихся лапках.
- Я тебя не бросаю, - объяснила Маша. – Просто не могу же я тебя взять с собой в магазин.
- Мяк, - возразил Зигфрид.
Маша вышла, закрыла дверь и начала поворачивать ключ, когда услышала, что Зигфрид плачет.
- Зигфрид, - крикнула она через дверь. – Котеночек! Не плачь, пожалуйста.
Но котеночек скулил и плакал так горько, как умеют только дети. Маша очень растерялась. Все ей говорили, что кошки – существа самостоятельные и независимые. Может, дело было в том, что Зигфрид был очень маленький?
Маша открыла дверь. Котенок перестал плакать.
- Пойдем со мной, - сказала Маша, подхватив Зигфрида и помещая его себе под куртку. – Магазин тут рядом. Никто не сочтет меня городской сумасшедшей.
«И не догадается, что я на самом деле маленькая», - добавила она мысленно.
Зигфрид вскарабкался повыше и улегся у Маши на плечах. Так они и пошли в магазин – Маша и гордо восседающий на ней котенок.
- Какая прелесть умильная! Утютю, маленький! - проворковала кассирша, которая продавала Маше корм для котят, лоток и наполнитель. – Все бы к нам так ходили. Хорошего вам вечера!
- Вот все и прошло замечательно! – сказала Маша котеночку Зигфриду на улице.
Так они и жили. Маша работала из дому, потому что она не очень представляла себя в офисе и в костюме. Ходила она в основном в магазин за едой себе и котенку. Зигфрид путешествовал у нее на плечах, маленький, легкий и почти незаметный.

А потом Маша легла в больницу. Надолго. На четыре месяца.
Зигфрида она отдала друзьям на это время. Те пообещали, что будут о нем хорошо заботиться, но, конечно, не носили его с собой в магазин, потому что они были нормальные люди, взрослые.
Они иногда заходили в больницу к Маше, приносили ей апельсины и рассказывали, что Зигфрид сначала скучал по ней и все время плакал, а потом перестал.
Маме Маша иногда звонила, но не говорила, что она в больнице. Потому что ей надо было казаться взрослой и сильной, и не беспокоить уже маму по таким пустякам.
Когда Машу выписали, была уже осень.
Она пришла домой. Переоделась. Поняла, что без расползающегося по квартире котенка Зигфрида дома очень пусто и пошла к друзьям.
- Всем привет! – заявила Маша, заходя в квартиру.
И к ней немедленно подскочил котеночек Зигфрид. Только теперь он был пушистый и довольно увесистый котоподросток!
- Мяк, - сказал он ей. – Мяк, мяк. Мяк.
Маша взяла его на руки, и котоподросток Зигфрид немедленно полез к ней на плечи.
- Какой наплечный кот, - засмеялись друзья.

А потом Маша с котоподростком Зигфридом на плечах шла домой. И ей было совсем все равно, что все догадаются, кто она на самом деле, потому что с котами на плечах гуляют только маленькие девочки. Маша шла через парк, где валялись каштаны и желуди, и с привычной грустью подумала, что ей уже не надо их собирать для поделок.
А потом подумала, что это неправда. И набрала полные карманы желудей, каштанов и еще подобрала упавшую веточку рябины.
Она купила корм для котенка, пельмени и пластилин.
А на следующий день позвонила маме.
- Мама, - сказала она. – Я очень соскучилась, мама. Я тебе этого не говорила, но на самом деле мне восемь лет, а совсем не тридцать. И ты мне очень нужна. Приезжай, пожалуйста, в гости.
превед

(no subject)

Настя живет в квартире с черными стенами. Настя солдат, боец, ничего не боится. Осень. Голые ветки по небу – венами. В листьях, упавших в лужи, чудятся лица – тех, позабытых. Впрочем, это неважно. Настя боец. Каждый день – как за линию фронта. Впрочем, ей никогда ничего не страшно, времени просто нет пожалеть о ком-то.
Осень. На улице сумерки, холодно, сыро. Вечером Настя приходит в свою квартиру. Там из черных стен цветы вырастают, тычутся в руки ее, как слепые котята. Черные тени медленно, медленно тают. Место ее не пусто, но свято, свято.
Где-то, когда мир не будет линией фронта, там, вдалеке – маячит у горизонта теплое солнце медовое, бабочки между вишен, сын с глазами отца – и отец его с ласковыми руками. Там, где Настино сердце – не хрупкий камень, горный хрусталь – там собственный смех ей слышен.
Будет очаг и варенье из горных ягод. Будут сны янтарные, золотые. Сердца живого живая теплая мякоть спит, укрывшись от снега, но вздрагивает впервые.
превед

ну, за советскую кибернетику

Я злая.
Я так сделана. Устроена. Сконструирована в том КБ, в котором нас в восьмидесятые проектировали и выпускали. Нам психологи не помогают, нам специалисты нужны из того самого КБ, которое, конечно, давно разогнали.

Сказали, что по человеку можно все сразу понять, глядя, как он общается с официантами, продавцами, таксистами. Ну по мне так точно.

Я вообще часто радостный идиот. Ой, солнышко, ой, Невский, ой, болельщики, free hugs, ой, дайте, пожалуйста, берна баночку, спасибо, и вам здоровья, и всей вашей семье, и вы тоже высыпайтесь.

И совсем не то, если меня хоть краешком задеть.

Например, сажусь я с этим берном в такси, а таксист: бубубу, это же гадость, как вы эти энергетики пьете, отрава одна. И все. Я не радостный идиот, а машина причинения душевных травм.

А люди вокруг какие-то удивительно хрупкие, бледнеют, меркнут и портятся, когда я даже не начала.

А и не с таксистами то же самое. Каждый новый человек – это ура! Радость! Солнышко! Сырник в сметане!

Но если обидел – то хоба, сразу из позвоночника ракеты высовываются, нацеливаются.

Нас, порождений советской кибернетики, вообще трогать не стоит.

Нас любить надо. Мы тогда знаете какие клевые. Сами те еще сырники в сметане и одуванчики. Даже не догадаешься, что ракеты в позвоночнике спрятаны.
превед

(no subject)

Я не то чтоб надеялась, что ты сегодня придешь,
но на всякий случай сварила суп.
Умирающий голубь купается в луже. Был дождь.
Запах трав июльских касается губ.

Словно мертвое дерево, лишившееся коры,
становлюсь обнаженная перед тобой,
но — невинная, как ребенок, вышедший из игры,
чтобы возвратиться домой.

Так с тобой хорошо — словно молоко и хлеб
вечером, когда вышла из тумана возле реки.
И я жду тебя, и степь вокруг до самого неба,
и на ней качаются лютики да васильки.
превед

(no subject)

Выброшенные елки лежат по дворам, и каждую хочется спасти. Взять, притащить домой, украсить, пусть стоит, хорошая, пусть радуется, как бездомный котик, которого подобрали.
Месяц же назад, да? Месяц назад их брали в дом, наряжали, слова хорошие говорили. Убирали квартиру, чтобы елке красивенько стоять было.
И - традиционно - возлагали надежды на Новый год. Что как будто если правильно оливье приготовить, и шампанское купить обязательно розовое, то уйдет вот эта темнота, каждую ночь пытающаяся тебя сожрать. Станет тепло, с искорками и гирляндами, хорошо станет.
Не получилось. Выкинули елки, вернулись к привычному рецепту спасения от темноты: упахаться так, чтобы ночью никакие звери не виделись, не пугали. И елки лежать.
И сумасшедшая женщина идет домой, и ей уже вечереет, значит, скоро ее звери придут, чтобы тяжело сопеть вонючими пастями.
И елки лежат, зеленые такие, и спасти их очень хочется.
Я купила разрисованные тарелки, чтобы отгонять темноту. Но это мне уже не поможет.
Карелия

(no subject)

Шел человек по городу, тучи над ним лежали,
шел человек, и ели его, кусали его и жалили,
плоть его была сахаром, мясом и хлебом,
шел человек по городу и укрывался небом.

Шел человек, и ушел, за степи, реки и горы,
были глаза его – волны, и сердце – поля и просторы,
шел человек, надкусанный, и улыбался солнцу,
шел человек, и казалось, что засмеется.

Билось о камни море, солнце над ним вскипало,
сосны высокие были зеленое одеяло,
шел человек, и больше едой он не был,
шел человек по небу…