Category: дети

Category was added automatically. Read all entries about "дети".

фиолетовый

(no subject)

В моей комнате
Не слышно ни вздоха, ни звука.
Короче, рассказываю.
История из фейсбука.
Вроде, ребенок спрашивал,
Вылупятся ли цыплята из магазинных яиц.
В моей комнате
Слишком много лиц,
Но они расплываются, стоит протянуть руку.
Так вот, та самая история из фейсбука.
Папа не оплошал,
Папа пошел и купил цыплят.
Типа вылупились.
Что будет с курами – об этом не говорят.
Надо полагать, утилизируют.
В суп, второе или салат.
В моей комнате
Все больше и больше тех, кто молчит.
Я говорю: ну чего вам надо, вот, блин, ключи,
Идите, пожалуйста, у меня жизнь едва началась.
Проходит час.
И еще час.
Молчание. Бессмысленная круговерть.
Так вот, касательно той истории.
Она, конечно, про смерть.
Про то, что ее вообще не бывает,
Про то, что очнется даже сухая трава, и
Многие клеймили папу.
Мол, детям надо бы знать.
Мол, о смерти с детства должны рассказать и отец, и мать.
Чтобы ребенок не прятался, не закрывал глаза.
Чтобы знал, что бабушка умерла, а не уехала за
Горы и реки.
Так вот, я сижу в темной комнате, полной мертвых.
И со всей ответственностью заявляю:
Идите к черту.
Мне тридцать лет. Мне уже даже больше лет.
Я хочу, чтобы меня взяли на ручки и сказали: «привет,
Смерти не бывает и не будет совсем никогда.
Засыпай, моя маленькая, пусть тебе снится звезда
И далекие реки, за которые все ушли –
Бабушка,
Лешка,
Котенок Локи –
За край земли».
И я свернусь в клубочек и не буду смеяться.
И в холодильнике
Начнут трескаться
Магазинные яйца.
фиолетовый

(no subject)

Снилось мне, говорит, ты повесилась в доме моем,
Прихожу, говорит, дверь открыл, а мы снова вдвоем,
И качалось лицо голубое твое, как луна,
И невиданный свет оседал по углам, пеленал
Все, что было, в искристые звезды, в нездешнюю пыль.
И стоял у двери я, и так я с тобой тогда был.

Ничего, говорю, это сон все дурной, ерунда.
Я к тебе не хожу, я в твой дом не приду никогда,
Я вода в замороженной, снегом покрытой Неве,
Я живу между стен, словно призрак, забытый навек,
Я едва человек.
Погляди, говорю, как идут в темноту поезда,
Как на кухне секунды твои отмеряет вода,
И огонь за окном поднимается от земли
Видно, дети зажгли. Да, конечно же, дети зажгли.
фиолетовый

(no subject)

И будет снег. И будет новый день, и в этом дне – даровано прощенье. С балкона ветер задувает в щели, на потолке танцует светотень. Мы выйдем в день – и мы его вдохнем, он будет ветер с озера и цитрус, как будто дети маленькие в цирке, как будто праздник, детство будто, дом. И время с антресолей доставать коробку, где советские игрушки – и космонавт, и яблоко, и грушка, перебирать, рассыпав на кровать.

Как будто нет и не бывало лжи, войны и вовсе не бывает смерти. И мир большой, и сколько ни отмерь ты, все будет по тебе, держи, держи.
Так мы вдохнем прощение. Оно не разбирает правых и неправых, не выбирает тех, кто лучше нравом, а просто есть, поскольку суждено. Для каждого из выросших детей, какие б ни бывали переломы, тату и шрамы, браки и дипломы, держи вот и живи так, дуралей.
Живи, живи – с морозного утра, и дальше, это суть твоя награда. Как будто дальше будет только правда, как будто никогда не умирал.
фиолетовый

(no subject)

Не люди, конечно, - а дети осенних лесов;
струится под кожею ладожская вода,
подменыши, дети – за солнечным колесом
идущие через деревни и города.

Узнаю по запаху листьев и дыма: ну, так,
как будто в одежде, как будто бы от костра, -
но это идет изнутри, словно соки в цветах,
приметы другого. Приметы чужого добра.

Подменыши: где-то вдали – непрожитые мы,
которым досталась та жизнь, какой нам не узнать,
а мы-то как будто играем, как будто взаймы,
как будто мы все понарошку, и скоро – в кровать

с игры позовут. Но пока что все длится игра.
Увижу – узнаю: по голосу и в лицо.
И пахнет от кожи чуть слышимо дымом костра,
и катится, катится солнечное колесо.

фиолетовый

(no subject)

Наблюдать, как краснеет, горит как и зреет рябина,
И каштаны щетинятся, тёмно твердея внутри.
Это лето на спад повернуло, я раньше любила
Наблюдать охлажденье воды, и небес, и зари.

Кто любил меня, тот теперь счастлив, и это прекрасно,
И холодное лето, и дети играют в квача.
Проступает закат темно-алый на небе контрастном.
Ничего, ничего. Я смотрю, как рябина становится красной,
Как она изнутри горяча.

Возле детской площадки у кошки в коробке котята,
Продолжается жизнь. Кто любили меня, те прошли,
Как проходят дожди. Занавеска балконная чья-то
Так дрожит, словно хочет совсем улететь от Земли.
фиолетовый

Небесный Петербург

Я шла по Невскому – вообще в Питере мало кто любит Невский, потому что всегда шумно, и толпа, и много туристов, но если нужно потеряться из мира вещей и уйти в небесный Петербург, то первой дорогой всегда станет Невский, здесь ты сделаешь первый шаг – когда перестанешь замечать толпу, а только ангелов, и всадников, и горгулий, и еще Санкт-Петербургское небо.

Я шла по Невскому, и я остановила каких-то двух парней. Кажется, они были испанцы; я не очень хорошо владею английским, и они – как оказалось – тоже. Я спросила у них – какие впечатления от Петербурга, ребята? И они охотно, наперебой, говорили: здесь очень ярко, здесь яркие и живые люди. Вчера мы познакомились с какими-то русскими ребятами (русские такие веселые, добрые), и пошли в паб, и пили до утра, и эти белые ночи, город-приключение, яркий город.

Так странно, да? Вот этот город туманов и серо-синего старинного камня, он – яркий.

(Справедливости ради стоит отметить, что это было как раз в те два дня, когда в Петербурге ужасно жгло солнце и стояла тридцатиградусная жара).

А потом я подумала: наверное, им было это нужно. Наверное, этим ребятам, веселым и радостным, плохо говорящим по-английски, нужно было, чтобы город тайн и мистики повернулся к ним улицей Рубинштейна, залитой светом от белой ночи и фонарей, и какие-то яркие (веселые, добрые) русские ребята поили их там вискарем.

Потому что Россия – это такая страна на ладошке у Бога, и если ты хороший человек и тебе в глубине души что-то очень надо, то она тебе даст – щедро и весело плеснет в лицо радугой, дымкой предутренней, светом фонарей на Рубинштейна. Потом эти ребята (испанцы, а может, аргентинцы) будут рассказывать о ярком Петербурге и добрых русских, а их будут слушать с изумлением, даже попытаются объяснить, что обычно все совсем не так. Может быть, они проведут в Петербурге еще неделю и тоже изменят мнение, но тогда им нужно было чудо, и Россия – страна на ладошке Бога, и Петербург – самый волшебный из ее сыновей – дали им его.

Я шла потом дальше – и на меня давила жара, и было тяжело и грустно, потому что я когда-то покинула этот город, чтобы искать ответы, а ответов я не нашла, и жизнь стала бессмысленной. Я шла и не знала, возвращаться ли мне, и маятно было, и больно, и тоскливо, и придавливало к горячему асфальту.

А потом вдали возник Смольный собор; не знаю, почему, но он возникает в моей жизни часто внезапно: идешь, идешь, и вдруг – бело-голубые линии, устремленные в небо, неземные линии, не принадлежащие древним болотам и шведским костям, только небо и солнце.

И когда появляется Смольный, то он заставляет тебя оторопеть, непременно, потому что это тоже явное присутствие Бога на земле, во-первых, существование его, во-вторых, вот это внезапное – каждый раз – появление.

Калики перехожие брали клюку и узелок, шли по России – издавна, из века в век шли. Бросали однажды насиженные дома, бросали домочадцев, уходили искать правду, и правда открывалась им, потому что правда рассыпана по России и брызгает в глаза человеку с чистым сердцем, если тот долго идет и внимательно смотрит. Что это будет? Деревянная церквушка, чьи стены в вечернем свете на миг покажутся золотыми линиями небесных врат, или же темная фигура человеческая с мечом, проступившая на отвесной скале над озером?

Чудеса приходят к открытым сердцам, если довериться России и отдаться ее дорогам. Чудеса, утверждающие существование Бога не менее явно, чем если бы Он явился во плоти. И кажется, что легко спутать настоящее чудо с нечаянной радостью – но да и что здесь такого, если легко? Кто ищет, тот найдет, и потому идут, идут по Руси перехожие калики. Хиппи в грязных хайратниках, с косичками у лица, тормозят фуры на обочине трассы. Бичи трясутся в грузовых вагонах поездов. Они знают эти чудеса, ищут увидеть их снова.
Ну потому что такая Россия – волшебная страна.

(написано для vz.ru)
превед

Йоль-2017

Этот город специально завел себе улицу Расстанную,
но все его улицы – это улицы расставания,
головокружительные улицы, каменные, туманные.

Завтра вместо Короля Остролиста
придет Дубовый Король. По улицам мглистым,
по самой длинной ночи в году – разойдется его запах,
на юг, на север, на восток, на запад.

Мы, рожденные здесь, безумные дети севера, мы
слишком привыкли бояться зимы,
запасаться соленьями, ждать удлинения дня,
бояться темного времени и откупаться
любым огнем, что нашли. У нас не отнять
веры – безумной – в солнце. Северное братство
замешано на вере в него. В Дубового Короля,
в то, что солнце поднимается, прямо над Купчино, Коля, глянь,

о, мы сошли с ума, мама, мы все сошли тут с ума,

мама, гляди, мы идем по небу, по облакам, по домам.

Во что нам осталось верить тут в самую длинную ночь?
Неужели только в цветные гирлянды в чужих квартирах?

О Дубовый Король! Мы их зажигаем, но превозмочь
зиму – не в наших силах. Вкуси же вина и сыра,
вкуси нашей плоти и крови. Нашей – детей весны,
нашей – это мы производим странные сны,

истинную Нарнию из снотворных и алкоголя,
мы – твои тридцатилетние дети. Наши сроки ясны.

Возьми нас, Дубовый Король, без страха и боли,
просто забери нас в весну, в безумные наши сны.
превед

(no subject)

В шестьдесят третьем году родился в Донецке, СССР, такой мальчик Витя Артемьев.
Говорят, добродушный был всегда, даже Афган его не сломал, хотя, когда вернулся - выпивать начал время от времени. Была причина: из Афгана приехал на костылях, одна нога не сгибалась, неходячая была практически, с трудом ее собирали. Но не сломался, не сломался. Женился даже. Сын Артем появился на свет. Так и жили, любил рыбалку, сына любил.
Разошлись вроде с женой потом по-тихому, без ссор. Жил с матерью Лидой, мать еще Великую Отечественную застала. Потом началась новая война.
Виктора в ополчение не взяли, ну кто его возьмет, на костылях. А сын Артем пошел. У него к тому времени уже свои дети были. Два года воевал. А потом, в 2016 году, Виктор его хоронил. Артем погиб под Саханкой. Семья его, жена и дети, там, на юге и остались, до сих пор.
Виктор жил с матерью и сестрой. Сестра работала, ездила в командировки то и дело. Виктор и Лидия Владимировна жили на две свои пенсии.
Командировка Любу и спасла. Вчера она уехала в Торез. А ночью начали бомбить Трудовские.
Погреб у Виктора и Лидии Владимировны находился в летней кухне. Там, на пороге кухни, сосед Роман его и нашел сегодня утром. Вместе с костылями. А Лидия Владимировна лежала в коридоре, у порога. С палочкой. Восемьдесят лет ей было, не ахти какой бегун.
Розы во дворе цветут. Собака одинокая ждет. И лежат эти костыли Викторовы окровавленные.
Я, чтобы не реветь, пытаюсь думать, что где-то там - он без костылей теперь ходит. И сын у него рядом, живой. И мама без палочки.
Если так думать, то получается не свихнуться от тоски и непонимания, что происходит в мире.

превед

(no subject)

Завернувшись в чехол от дождя,
спит боевая машина пехоты,
посапывает дулом
крупнокалиберного пулемета,
выдыхает запах пороха, дыма – и что-то
ласковое еще, практически как конфета.
Спит она, спрятанная от света,
капля масла катится по железке:
снится ей, что она паровозик детский,
возит в парке детей по кругу,
и страшно ей, что смерть наступает с юга,
и скоро играть будет не с кем.
И холодный парк, и тепла все меньше.
Спит боевая машина,
многотонная усталая женщина,
и вокруг никаких детей, никакого парка,
никакой сладкой ваты и никаких подарков,
только степь и снег.
На смерть похожа дремота.
Спит боевая машина пехоты.
Карелия

придонбашенные

дети восьмидесятых и девяностых -
кто в штабах, а кто на погостах.
небо тысячу раз прострелено южными звездами

когда все еще были в живых,
в благословенных откормленных нулевых
нам так не хватало страны,
любимой большой страны,
нам не хватало войны.

позже
нас назовут придонбашенными,
нас назовут страшными.
мы действительно станем страшными –
для родителей, для друзей, для соседских ребят,
но более всех для себя.

рожденные восьмидесятыми и девяностыми
лежат под южными звездами,
расстреляны южными звездами,
и над нами стоит весна.
и лежим мы в своей стране, и из нас вырастает наша страна.