Category: транспорт

Category was added automatically. Read all entries about "транспорт".

фиолетовый

(no subject)

Я изменю финал. Я поставлю раньше
Точку. Вот я выхожу раскрытая, - рань же,
Вот ты выходишь, и руки твои холодны.
Да: подъезжает поезд, и мы выходим.
Каждый разверст, как рана. Каждый свободен.
И навсегда расходимся в две стороны.

Каждый уходит в свой желтый домашний уют.
Да: на ступеньках женщины продают
Тело и кровь Христовы; и апельсины.
Слякоть. Предновогодняя мишура.
Люди снуют по вокзалу. Ёлка в шарах.
Так мы уходим - пока остаются силы.

Порох в пороховницах, вино в рюкзаках.
Да: пока не сожрали тоска и страх
Наши бессмертные души, - полны любви.
Мокрый лохматый снег превращается в дождь.
В стеклах маршрутки я вижу, как ты идёшь.
В этом финале - не обернись. Не зови.

К ночи кончается дождь, уступив своё
Место первой звезде.
Сердце моё, бессмертное счастье мое,
Все ведь проходит. Светло звезды острие.
Рано темнеет здесь.
фиолетовый

последний день лета ТМ

Не ищи себя в зеркалах, раз настала осень.
Я сижу в вагоне, он идет среди сосен,
я давно никого в отражениях не встречаю.
Передайте ему, что я по нему скучаю.

Голубой вагон идет куда-то на север,
мой осенний ад привычен и ежедневен.
Проводник приносит стакан горячего чаю.
Передайте ему, что я по нему скучаю.

Осень – это время ехать на север и запад,
автостопом и электричками - в стылый запах
черной влажной земли. Путь дождями обозначаю.
Передайте ему, что я по нему скучаю.
Передайте ему, что я по нему скучаю.
Передайте ему, что я по нему скучаю.
Передайте ему, что я по нему скучаю.
фиолетовый

Южные дороги, окончание

Итак, я проснулась больной и простуженной. Почему больной и простуженной - я не знаю. Так получилось. И стертые ноги, конечно же. Но это совершенно не было причиной расстраиваться. Толик проводил меня к месту встречи, и я стала читать скандинавские мифы в ожидании Морлока, который опоздал на сорок минут и даже не извинился.
Скандинавские мифы меня потрясли. То есть, я и раньше понимала, что с этим миром что-то не так, и тот факт, что земля - это тело убитого великана, меня не слишком удивил. Так же как и тот факт, что вода - это его кровь. Но вот то, что облака - это его мозги, запало мне в душу накрепко. Теперь мне очень сложно смотреть на облачное небо, и моя жизнь никогда не будет прежней. Я рассказала об этом Морлоку, который опоздал на сорок минут и даже не извинился, и думаю, что у него тоже прежней не будет.

[Окончание южных приключений с Морлоком]

Было прохладно. И мы решили, что покупаемся потом, а сейчас пройдем погуляемся по Ялте. Прогулка по Ялте завела нас в Ливадию. Ливадийский парк заворожил нас загадочными камнями с выбитыми на них старинными надписями, еле читавшимися. Мы решили, что это памятники, но потом прочитали одну из таинственных надписей. Она указывала уклон холма и высоту над уровнем моря.

Мы даже полюбовались на Ливадийский дворец (и местного толстокота), а потом начали спускаться. Увидели замурчательную белку, пообщались с ней о своем, о скоятаэльском, а потом начался дождь. Внезапно.

Не стоит рассказывать, как мрачно и целеустремленно под ливнем добирались мы до тепла и крова. Перейдем сразу к концерту. Мы добрались, значит, до крова, и, по выражению Морлока, я начала молча бегать по потолку.



Дело в том, что мне показалось хорошей идеей устроить природник. Ну, концерт на природе. После харьковского природника я прониклась такой идеей. Природник в Ялте должен был стать милым и романтичным, но дождь все шел и шел, пятый час. Дул ветер. Было около шестнадцати градусов. Я, как было уже сказано, молча бегала по потолку.

Природник в Ялте. Ожидания: я стою в Массандровском парке, солнце золотит мои волосы, тонкое платье развевается на ветру, я читаю стихи, и море вторит мне мерным шумом.
Реальность.
Заброшенный санаторий Министерства обороны. Ленин гостеприимно смотрит на нас, радушно помахивая выставленной вперед рукой - мол, верной дорогой идете, товарищи. Товарищи перелезают через забор, стараясь не разбить содержимое пакетов. В старой беседке дождь льет прямо сквозь дыры в крыше. Я сижу на охапке сухих (условно сухих) иголок. За моим плечом Морлок подсвечивает телефоном мою электронную книжку. Голос мой усиливается в такт завываниям ветра, потому что ветер настойчиво пытается меня перекричать.
В общем и целом, народу этот психодел вроде как даже понравился. Я же не заболела после него только потому что, как мы помним, заболела я еще накануне.

фото дождь

Впрочем, на следующее утро сильного дождя не было. Я задумалась. Оделась поудобнее. Мы встретились с Морлоком, и я так задумчиво посмотрела на него и сказала:
- Морлок-Морлок, а помнишь, мы хотели в горы? Пойдем, пока дождя нет, а?
Морлок уточнил, как поживают мои стертые ноги. Я соврала, что отлично поживают. И мы пошли в горы. Ну то есть как, в горы. Горка эта была высотой так, метров триста, по словам Морлока. Но зато, это было ужасно круто, забраться на нее.

c23135575899296644776

А потом мы слезли с горки, встретились с Ингой и Данко и пошли с ними гулять. Ну чо тут дальше рассказывать, кроме того, что в этот же вечер мы загрузились в маршрутку и поехали в Симферополь, к тому самому школьному другу Морлока? Это был замечательный большой дядечка, широкой души. Он показал нам аллею странных скульптур в Симферополе и Ленина, которого назвал лысым покемоном. В этом месте я кашлянула - просто потому что была простужена! И тут же почувствовала на плече руку Морлока. Он, видимо, решил, что сейчас будет бдыщь, и собирался спасать своего друга от меня.

Я шла и думала, как же мне повезло - найти в центре Крыма украинского националиста. Почему это всегда случается именно со мной, думала я. Не то чтобы я была против украинских националистов, а касательно друга Морлока я категорически утверждаю, что это прекраснейший, прекраснейший человек. Но, черт побери, украинский националист в центре Крыма!

Дальнейший план был прост и изящен. Мы выходим с утреца, добираемся электричкой до Джанкоя, оттуда легко (это ведь крупный транспортный узел) выходим за границу перешейка и вуаля - к вечеру мы в Харькове. Там я еду домой, а Морлока мы садим на ночной поезд и он отправляется в Киев. К утру пятницы (у нас был четверг) я дома, Морлок тоже дома, все круто.

Здесь жители Украины могут внимательно перечитать абзац и заметить, какого нюанса мы не учли. Вернее, мы не учли двух нюансов, но один более очевиден. Поищите, мы вернемся к этому чуть позже.

До Джанкоя мы ехали электричкой (я ужасно хотела ехать электричкой, но, оказавшись в ней, заснула). В Джанкое мы выпили кофе со сгущенкой и вышли на трассу. Там мы встали и простояли два часа, прежде чем Морлок посмотрел на карту и обнаружил, что мы стоим не там. Мы прошли дальше и обнаружили, что двое чуваков уже стопят на выезде из города, а дальше местность плохая. Мы мрачно встали за ними.

Машины не ловились. Чуваки достали гитару и начали играть. Я распрямилась и гордо поправила лифчик.
- Посмотрим, - мрачно сказала я, - посмотрим, что круче - гитара или баба.
Оказалось, что баба круче. То есть, уехали мы первыми. Машину, правда, застопил Морлок, но я крутилась при нем, всячески прикидываясь бабой. И мы выехали с перешейка. А выехав с перешейка, встали. Хорошо встали. Так надолго, что я вспомнила про тот самый нюанс. Нюанс назывался Хундаем. Хундаем Интерсити, из-за которого поотменяли большую часть поездов Харьков - Киев.

- Морлок, - сказала я. - Не хочу тебя расстраивать, но... Понимаешь, у нас отменили ночные поезда.
- Как? - даже как-то шокировался Морлок.
- На хрен, - уточнила я.
Впрочем, некоторые поезда все-таки остались, и Морлок в телефонном режиме узнавал о наличии билетов, а билетов не было. Красивый план дал трещину. Морлок решил доехать до Полтавы. Или не до Полтавы. Или не доехать. В общем, все стало неопределенно.

Мы думали, что это - проблема. Нет, блин, мы реально думали, что это - проблема. Что проблема - это то, что мы не можем определиться с вариантами. Ближе часам к пяти мы поняли, что проблема заключается в другом: в том, что мы не можем уехать от этого долбаного перешейка. Что мы стоим тут с утра и не можем уехать.
Если бы нам не было так смешно, то мы бы впали в уныние. Но нам было смешно.





В начале седьмого мы поймали машину. Точнее, это тоже сделал Морлок. Там прекрасный донецкий юноша подвинул рюкзак и палатку, чтобы мы сели, и довез нас до Мелитополя. Дальше случилось то, что случается, когда плечом к плечу по трассе идут два чувака с прокачанным скиллом гнутья реальности.

Я хотела в Харьков и ночевать у Графа.
Морлок хотел ночевать в Запорожье.

Запомните это.

На трассу под Мелитополем мы вышли, когда стемнело. В лучах фонарей мы побросали рюкзаки и начали ругаться. Дело закончилось часа через полтора, когда я уступила Морлоку право стопить, и он гордо сказал:
- Учись, салага. Сейчас я подниму руку и застоплю фуру до Запорожья.
И он поднял руку и застопил фуру до Запорожья.
Ну, почти.
Водитель высадил нас в пяти километрах от городской черты. Было совсем-совсем поздно. Морлок снова звонил какой-то своей старой знакомой, прося ВНЕЗАПНЭ его вписать. В общем, приключения продолжались.

Ночь. Пять километров до Запорожья. Пустая неровная трасса. Темнота. Вырезано цензурой. Вырезано цензурой. Вырезано цензурой, ять!

Ничего, дошли. Я, правда, была уже совершенно невменяема ввиду недосыпа. Смутно помню, как под Запорожьем мы вдвоем поймали КАМАЗик. Помните, я писала, что мы мерились количеством пойманных машин? Так вот, КАМАЗик решили считать пополам.
Пришла в себя я где-то в районе Днепропетровска, когда мы высадились в каком-то индустриальном районе, и я позвонила другу Мамуде узнать, где мы, где. И кто мы, кто.
- Вы сядете на трамвай и будете ехать прямо, - сообщил нам Мамуда. - Потом, когда трамвай начнет поворачивать, вы встанете с него, сядете на любую маршрутку и выйдете на трассу.
Несмотря на общую укуренность и кажущуюся неподробность слов Мамуды, он удивительно верно описал наш дальнейший маршрут. Спасибо тебе, друг Мамуда.

Потом мы вышли на трассу. Мне хотелось спать и у меня были стерты ноги. Я подняла руку и поймала американскую фуру Морлоковской мечты.
Она была здоровенная. Она шла сто двадцать - сто пятьдесят в час. И она была здоровенная. Почему-то у Морлока это вызывало особенный восторг. Ну, то есть, просто вообще. Он чуть не прыгал вокруг этой фуры, когда водитель вышел поесть, а потом решил, что ему не надо в Киев и он едет со мной в Харьков.
Так сбылись оба наших желания: напомню, Морлок хотел ночевать в Запорожье, а я в Харькове у Графа.

c10736659071727777948

Официально Морлок клялся, что он просто не успеет ничего застопить, что скоро темнота, мрак и холод, и он умрет на этой трассе в одиночестве. И лучше он поедет наутро стопом, а заночует со мной в Харькове.
- Окееей, - сказала я. И набрала Графа.
- Привет, Андрей, помнишь, я вчера утром звонила тебе и просила вписать ночью? Ну, в общем, вчера ночью мы до тебя не дошли, ты этой ночью нас впишешь?
Андрей, кажется, офигел - он привык, что я опаздываю, но чтоб на сутки. Тем не менее, согласился.

Был последний день лета. Большая степь и удивительные прозрачные облака, подсвеченные солнцем. Мы летели на север, на большой скорости, и это было самое правильное окончание лета, которое можно было придумать.
Пятиминутка лирики окончена.

В Харькове мы высадились. Была ночь.
Мы подсчитали машины.
Счет был 6,5:5,5 в пользу Морлока.

Ну а потом... Что потом? Снова пятиминутка лирики.
Лезвие листа между летом и осенью, знакомый двор Эльдара - господи, сколько игровых моментов он видел, сколько пожизневых выяснений отношений. Мы сидим, я докуриваю сигарету и отчетливо понимаю, что -

я не вернусь.
Вернусь не я.

И у меня впереди еще дорога на Север, а Морлоку завтра возвращаться в Киев, и наше замечательное южное приключение окончено, но не окончена дорога. И впереди еще много-много всего хорошего. Потому что если закончилось одно приключение - это значит, что начинается другое.

И, разумеется, продолжение следует.

Вирджиния

Киборг

Вы знаете, это очень странный текст по мотивам конкретного сна. Я предупредила.

***
На одной из станций ты вскакиваешь на поезд. Кобура под мышкой, вполне нетяжел рюкзак, не имеешь пола - стрижка, рубашка, пояс, ты совсем свободна и знаешь, куда и как. У тебя начинка - железки и микросхемы, в левом ухе рация, в правом тактильный чип. Улыбаешься хищно, идешь по вагону немо, и напарник на связи в голове у тебя молчит.

[Продолжение]
Ты идешь - свободна, легка, леденеют пальцы, хорошо отточен любой поворот головы. И такой обнаженной спина начинает казаться - словно содрана кожа, течет в микросхемы прохладца, ты идешь походкой ослепшего рудознатца, выбирая путь - и болят твои старые швы.

На одной боковушке свободно. Садишься молча, не снимая легкого заплечного рюкзака. И глядишь в окно, и щуришься так по-волчьи, и торжественный марш отстукивает рука. Вспоминаешь, где ты порезалась, укололась, где болят до сих пор прорехи твои в груди.

И сквозь хрипы, помехи на связь пробивается голос, говорит тебе - уходи.

Говорит - уходи от погони вперед, по ходу, они сзади идут, и они тут почти близки. Прорывайся давай как хочешь, но на свободу (на мгновение стягивает виски). Прыгай с поезда, да. Давай, ничего не пугайся. Мониторю все - никакой опасности нет, только редкий лес, да лисы еще, да зайцы. Подберем, напарница. Верь мне, ага? Привет.

Ты его не видала в жизни, он только голос, только рация в измученной голове, сколько раз уже на доверие напоролась...
Отвечаешь: "Принято. И привет".

Поднимаешься, охватывает дрожь. Встряхиваешь головой. Идешь.

***
Уходи давай - через тамбуры и вагоны, надо торопиться, но виду не покажи. Да, в начале поезда. Ветер бесцеремонно бьет в глаза и волосы рыжие ворошит. Пролетает мимо водонапорная башня, ты на плечи вздергиваешь рюкзак...
Понимаешь: не прыгнешь.
Совсем.
Никак.
Даже киборгам иногда случается страшно,
догоняют чувства похлеще диких собак.

Понимаешь, что дальше некуда, вот погоня, ближе, ближе, уже в соседнем вагоне. Начинаешь рыться в потрепанном рюкзаке -
там была обойма, остается открыть огонь и -
в небеса, пожалуйста, налегке.

А потом волна ледяная идет по коже, косточки становятся как кисель - выпадает твой ножик, твой старый синенький ножик, кружится на полу и медленно падает в щель.

Вы тогда - все на речке, отчаянный рыжий август, ах, лететь без цели, без руля бы и без ветрил, вы смеялись - лето и чистая ваша радость, этот синенький ножик Барсик тогда дарил. Развалилось все - потом, через две недели, покатилось в чернильную влажную злую тьму, сжавши зубы, выкарабкивались - как умели, но об этом не стоит знать уже никому.

Солнце бьет по глазам тебя волной огневой. Не осталось, Господи, не осталось уже ничего.

И шаги почти рядом. И дверь от себя, вперед.
И смеешься.
И прыгаешь влет.

И становится так утренне и свежо.
И в ушах раздается:
"Вот видишь.
Все хорошо".