Category: происшествия

Category was added automatically. Read all entries about "происшествия".

превед

(no subject)

Девочка ловит жука. Солнце горит в ладонях.
Темная чешуя сияет у рыб придонных.
Яблоки на траве, красные, как рассветы.
Девочка ловит жука. Вокруг происходит лето.
В дым мы уходим, в небо, в конец настоящих дней.
Мама, возьми меня в руки, укрой меня, обогрей.

Рыбы тычутся в ноги. Посреди камышей
Ходит белая кошка, ищет глупых мышей.
Ходит белая кошка, тень ее на воде.
ищет наши шаги она, но их больше нет нигде.

В дереве есть дыра, и она уводит во тьму.
В ней мы все растворимся, не говори никому.
Мертвая кошка станет землей. Из земли прорастут червяки.
Мама, пойдем на рыбалку. Тени наши легки.

Девочка ямку копает, чтобы в нее сажать
мертвое тельце жука, котенка, слоненка, ежа,
вырастет белое дерево, белая кошка под ним
будет мурлыкать и петь, мамочка, обними.
превед

(no subject)

- Благородный идальго, позвольте! Прошел сигнал:
Вы признайте, что кончилась ваша война. И дома
Ожидает вас молодая ваша жена
И сплетает ковры для комнат, что вам знакомы.

- Нет, простите! Война не окончится тысячу лет!
Значит, тысячу лет – буду отдан иной сеньоре.
Поднимаются мертвые. Двигаются на свет.
Все идут туда, где бесслезное плещется море.

- Благородный идальго, за годы ваша жена
Превратилась в костистый череп Санта Муэрте.
В эту ночь октябрьскую ныне она одна
Ожидает вас у заплаканного окна,
Силясь вас отмолить у войны, у черта и смерти.

- Передайте же ей, что я клятву отдал иной,
Той, что выше судей и бога, что собирает
Наши души погибшие там, где лишь кровь и зной,
Провожает их до ворот пресветлого рая.

- Дорогой мой, я знала, что ты не узнаешь меня.
Ныне падает в мертвую землю мой дождь, дрожа и звеня.
Как тогда – когда клялся ты в жизни со мной быть и в смерти.
Открывай же глаза и снимай свой доспех. Броня
Не поможет в красных владеньях Санта Муэрте.
превед

(no subject)

одна дудочка и девять дырочек,
уходи за дудочкой с девятью дырочками.

в городе смог и грязь, бургомистр подбивает сметы,
щелкают счеты в лавке, пол в таверне трясется.
взрослый – это когда ты уже не растешь к солнцу,
взрослый – это когда ты движешься к смерти.
но

одна дудочка и девять дырочек
одна дудочка и девять дырочек
победят целое войско.
не мечтай скончаться смертью геройской,
никогда вообще не мечтай скончаться,
смерти нет, мы уходим, шаги по брусчатке
отдаются в тумане, по улицам узеньким
мы уходим, уходим, уходим за музыкой
одной дудочки и девяти дырочек
одной дудочки и девяти дырочек.

бургомистр хохочет, обнимает фискальщика свойски,
одна дудочка и девять дырочек победят целое войско –
целое войско крыс, воров и обманщиков,
совравших нам, что не бывает деда мороза.
взявшись за руки, уходят девочки с мальчиками
в текучую воду, в ливень и мамины слезы
за дудочкой и девятью дырочками
за дудочкой и девятью дырочками
превед

Персефона

зимой и летом
носила тоненькие браслеты,
серебряные, звенящие ветром.
наматывала свои километры –
самолетами, поездами и автостопом.
пила американо с миндальным сиропом,
в придорожных заправках покупала сосиски в тесте.
и кто-то был рядом, но никогда не вместе.
любила банданы красного цвета.
так было зимой и летом, зимой и летом.

ад начинался с первыми весенними днями,
также осенними – как будто отняли
что-то, без чего она не была человеком.
забивалась в темное место – как клочья снега
забивались под елки. У себя в аду она слушала только мертвых,
говорила исключительно с ними.
на ее руках исцарапанных и на джинсах потертых
проступали карты нездешних рек темно-синим.
пахло болотом ее в аду, гнилым да стоячим,
ничего там не было настоящим,
проступали фиолетовым синяки на руках и груди,
словно кто-то безнадежно хватал за руки,
словно слышала голоса в бесконечном стуке
межсезонных дождей, и они молили спасти.
но она не могла спасти.
и она все думала: «мама, мама,
неужели мы с тобой искупили мало,
мамочка моя, зачем ты меня рожала
в это горе горькое, в осиные жала,
в половину жизни и половину смерти,
я же девочкой маленькой твоей – в белом конверте
на руках у тебя лежала.
мама, зачем ты меня оставила, недолюбила, недоспасла?
мама, укрой меня, в аду моем нет тепла».
и мать ее – зеленое плодородное поле -
не спит ночами, плачет от боли,
карта ада проступает у нее под кожей,
и видит она все то же, и чувствует то же.
и тянется мама к ней через мир, через желтое солнце,
ястребом к ней несется.
но ад в другой стороне, по другую сторону,
и дорогу ей заступают волки да вороны,
а и дорога становится глиняной кашицей.
а она все бежит, и все-то ей кажется,
что вдали на лугу ее дочка сидит и смеется,
и к веснушчатой коже прилипло солнце,
и самая она счастливая, самая лучшая.
и не случилось ничего плохого - ни в коем случае,
и они не расстались, не потерялись в разных мирах.
и не существует ад, не существует страх.
и обязательно - не существует смерть.

и бежит, но ей не успеть.
превед

(no subject)

рай мой потерянный –
август – речными рассыпается брызгами,
пятна арбузного сока на футболке замызганной,
хрустит на зубах кукуруза.
музыка моя, музыка, бесконечная музыка,
длись, пожалуйста, не умирай,
пока я помню его, помню, пока я помню мой потерянный рай.

рай мой потерянный, невинность в саду эдемском,
кончившаяся – утраченная вместе с детством,
с первой смертью, первыми похоронами,
безумными снами,
первой любовью, случившейся с нами.

рай мой потерянный, букет одуванчиков маме.

мама, я все бегу к тебе сквозь кукурузное поле,
мама, мне сегодня исполнилось двадцать девять,
мама, это неправда, мне восемь, стерня мне колет
босые подошвы, мама, я не знаю, что делать,
мама, я бегу к тебе, к потерянному своему раю,
там, где жива бабушка, вообще все живы,
где я иной любви – кроме небесной – не знаю,
и август катится – белым наливом –
в лиловый закат, в неведомое далёко,
и нет никакого времени, никаких сроков,
нет никакой смерти, никакой боли.
только любовь небесная, бесконечное поле,
полное васильков бесконечное поле.
превед

(no subject)

Невозможно красивая Эсфирь говорит мне:
- Не представляю, как ты это выдерживаешь - внутри ситуации. Я бы ебанулась.
- Так я и ебанулась! - отвечаю я.
Я внутри ситуации, я смотрю на вот этих мертвых бабушек, и еще на их почти живые домики, оставшиеся после них, я болтаю с веселыми ополченцами и, если честно, мне страшнее за них - потому что лично знакомые. Даже если знакомства - один раз вместе в машине ехали, а потом сообщают: погиб. То больно это, совсем больно, клевый же парень такой, смеялись вместе.
Я ебанулась, скажу нелицемерно, я ебанулась, я приезжала сюда, точно зная, что ненависть - путь в пустоту, что мечтать всех убить - это абсолютно никуда, это хуже собственной смерти. Прошло два года.
Я очень часто хочу всех убить.
- Но ты не ебанулась, - говорит Эсфирь. - Ну, по крайней мере, в том, что ты пишешь, я не знаю, что у тебя в голове происходит.
- Страшная, невероятная ебанина происходит в моей голове, - отвечаю я.
Это вечная борьба. Между ребенком, который отчаянно орет, требуя убить всех плохих. И между взрослым, у которого есть моральный ориентир.
Этот моральный ориентир - мои бывшие киевские друзья.
С хтоническим ужасом я читаю, как люди, с которыми я бухала и гладила котиков, радуются смертям оркестра и доктора, или там логически объясняют, почему нужно убить инакомыслящих, или нравственно-религиозно обосновывают, почему смерти оных инакомыслящих заслужены.
И в этом хуевом мире у меня появляется ориентир: я не знаю, как я хочу быть, но однозначно не так.
И я убиваю, убиваю, убиваю в себе это детское желание. А оно почти каждый день воскресает, с каждой новой сводкой. И я еду по адресам в этой сводке. И я говорю с людьми. И я снимаю, и наступаю на следы крови на полу. И мне очень хочется ядерную бомбу или превратиться в вирус смертельной дизентерии и напрыгивать.
А я потом пью и деревянным голосом зачитываю тексты песен, потому что петь не умею, и убиваю, убиваю, убиваю это желание, и снова пью, и никакого таланта у меня, если честно, нет, одно непреходящее охуевание.
И вот только так. Только так, и никак иначе. И как тут не спиться. И наружу кажется, что я не ебанулась, потому что пока что у меня успешно получается побеждать себя. А на самом деле я очень ебанулась. Но вариантов нет внутри ситуации. Нет вариантов, кроме как так вот.
превед

все о том же

*
В город, где шла война,
Он приехал на поезде.
Рюкзак за спиной, фляжка воды на поясе.
Солнце пекло, подтекал асфальт,
Как раскаленное олово.
Он снял футболку и повязал на голову,
Пошел туда,
Где собирались такие же новобранцы.
Он мог бы остаться, но не остался.

*
Я расскажу
Все до последнего слова.
Война идет тысячу дней, каждый день начинаясь снова.
Мертвые бродят по разрушенным городам.
Тянут руки свои неживые к нам.
Один хрипит разрубленным горлом с запахом гнили:
«Сестренка, меня не похоронили,
Я до сих пор лежу на ничейной земле,
и капли дождя прилетают по мне,
и мины еще прилетают по мне».
Другой, с заклеенной дырочкой на виске,
Тянет руки свои в песке
И шепчет: «Я был не с этой земли,
Но этой я стал землей».
И голоса у мертвых в пыли,
и присыпаны сгоревшей травой.

*
Так вот, я о нем.
Шаги его были легкими.
Дома оставил ключи
С чайниками-брелоками.
Отрезал волосы,
Променял на капитанские звезды.
Все вообще променял на звезды.
Теперь эти звезды
Смотрят на него, такие большие
На этой сорок восьмой широте,
Которую он увидел впервые
В летние ночи те.

*
Мертвые ходят,
Жалуются на шум.
Тысячи голосов узор этой ночи шьют.
Руки и ноги, оторванные снарядами,
Ползут к могилам своим.
К западу поднимается зарево и тяжелый дым.

*
Я слышу его
и слушаю остальных,
В клочья разорванных минами, сгоревших в машинах стальных.
Мертвые ходят по городу, черному, как гематит.
Тянут руки к живым.
Пытаются защитить.
превед

(no subject)

Завернувшись в чехол от дождя,
спит боевая машина пехоты,
посапывает дулом
крупнокалиберного пулемета,
выдыхает запах пороха, дыма – и что-то
ласковое еще, практически как конфета.
Спит она, спрятанная от света,
капля масла катится по железке:
снится ей, что она паровозик детский,
возит в парке детей по кругу,
и страшно ей, что смерть наступает с юга,
и скоро играть будет не с кем.
И холодный парк, и тепла все меньше.
Спит боевая машина,
многотонная усталая женщина,
и вокруг никаких детей, никакого парка,
никакой сладкой ваты и никаких подарков,
только степь и снег.
На смерть похожа дремота.
Спит боевая машина пехоты.
превед

Алекс

А я не в тему, но все думаю про Александра Савьяна. Это ополченец ДНР, который в середине января попал в украинский плен - живым, а вернули его мертвым, с пулей в голове и со следами пыток. Насколько известно, от него требовали дать на камеру показания - типа, здравствуйте, я террорист и вот теракт готовил. (ЧСХ, через неделю-полторы такое видео появилось, только с другим человеком - ну, видимо, более готовым к сотрудничеству).
Так вот, он в Киеве жил.
Мне потом написал человек, который служил с ним, и который прочитал мою статью про него. Я попросила больше рассказать.
"Позывной Алекс. Да самый обычный человек которому не сумели мозги запудрить по майдану. Отправился в ДНР он в 2015 году поступил на службу в РГ тогда когда была образованна сотая бригада . . Был идейный , отважный товарищ на которого можно было положиться. И он мог спину прикрыть. Я с ним хорошо общался как и многие другие бойцы с третьей роты . Был получше некоторых"
И я вот все думаю - особенно когда смотрю на то, что пишут бывшие киевские друзья. Это ж какая силища должна быть, чтобы вот тогда не влиться в это коллективное камлание; я понимаю, какая там была особая магия; один - уже бывший друг - прямо мне писал: "Если бы ты к тому времени не уехала из Киева, ты бы присоединилась к нам, там магия невероятная была". Сила коллективного камлания - вообще страшная сила, это кто не видел, тот не поймет, а мне приходилось видеть. Так что я понимаю, что случилось с людьми и не могу винить тех, кто встал тогда на сторону Майдана, это довольно естественная штука, тяжело противостоять мощному коллективному бессознательному, прорвавшему плотину и затопившему город; вот уже то, что происходило с ними потом - это дело их совести. Ну потому что одно дело - ура-революция против злочинной панды, другое - поддержка убийств.
И вот человек, живя в Киеве, смог этому всему противостоять, сохранить здравый рассудок и способность мыслить.
А потом его взяли в плен, сломали руку и застрелили, потому что он отказался... сотрудничать.
И это очень крутой человек такой, и я вот не могу его забыть. Три недели вот постоянно возвращаюсь мыслями, и ком в горле. Ну давайте и вы не забывайте Алекса.
на голое тело

(no subject)

И я рад тебе, я рад тебе, моя дорогая.
Я люблю, как ты поворачиваешь голову и смеешься.
Я люблю, как ты нарезаешь куски пирога, и
чайная чашка ловит осеннее солнце.

Но иногда я гляжу на тебя и гляжу – но не узнавая,
и беру тебя за руку – а рука твоя холодна, я
все гляжу на тебя – а ты мертвая, дорогая.

И я гляжу, и становится улыбка твоя оскалом,
черными провалами – глаза, которые так люблю я.
А ведь ты только что одеялом меня накрывала
и наклонялась для вечернего поцелуя.

Но я гляжу на тебя - а ты мертвая, дорогая!
Я гляжу на тебя, а ты – мертвая, дорогая!

И я, не отводя глаз от твоего нездешнего взгляда,
беру твои ледяные плечи и обнимаю.
Потому что это неважно, но оставайся рядом,
безумие мое, неживая моя, дорогая.