Category: медицина

Category was added automatically. Read all entries about "медицина".

Дзюри

синдром Мерилин Монро или кое-что о чудовищах

Никогда не ходи по чужим дорогам, если можешь - давай в объезд.
Я пришла в этот мир три года назад, не зная о том, кто я есть.
Были руки чисты, и губы в крови, и в глазах моих ноябри,
И огромная жажда в моей груди выедала меня изнутри.

И я шла вперед, не зная куда, и вглядывалась в людей,
и случился первый из них тогда на горелой тропе моей.
И он взял мои руки и мне сказал: «У меня есть именно то,
что накормит тебя, что насытит тебя, разлучит тебя с пустотой».

И тогда я поверила – не ему, а в то, что он может мне дать.
И он дал мне себя, и я ела его, пока было, что поедать.
И, допив его кровь и доев его тело, я ушла, и была голодна,
и была тоска, и жажда была, и дальше я шла одна.

А другой пришел в мою жизнь, как цунами и как гроза,
и сияла солнцем его голова, и камнем были глаза.
Я легла к ногам у него сама, в голове от голода гул,
он тогда сказал, что насытит меня, но он меня обманул.

Я ждала обещанного, я выла, и голод мой рвал меня,
я вцеплялась в него, как в последний берег, я просила еды и огня,
ночь затягивала во тьму, утро било волной лучевой.
…У него просто не было,
не было ничего.

Как ни вой, ни кричи и чем ни плати судьбе –
человек, у которого нет себя, ничего не отдаст тебе.

Он потом меня оттолкнул, когда вой ему надоел,
дальше я не шла, а ползла, и близко был мой предел,
когда встретился третий живой человек, и на несколько вечеров
разделил со мною еду человечью, постель и кров.

И я думала: если он меня не накормит, то я умру,
и вцеплялась в него, и слезы текли на декабрьском стылом ветру.
Улыбнулся, чуть отстранился (пробежала по телу зябь),
и он просто сказал: «У меня нет
того, что ты хочешь взять».

И тогда на ногах негнущихся я ушла.
И тогда я от голода, кажется, умерла,
а потом воскресла.
И отступила мгла.

Ныне руки чисты мои, губы чисты, не пылает в горячке лоб,
и никто не нужен мне, чтобы жить, и не сдохнуть от голода чтоб.
Я сажусь на поезд, я еду на север, столбы вдоль пути стоят,
и спасибо, Боже, что есть этот мир,
и, что, кажется, есть я.
фиолетовый

из писем к воображаемому другу

Дорогой мой воображаемый друг, порождение бесконечного сна,
я пишу тебе рассказать, что у нас наступает весна,
и, хотя на субботу обещают минус шестна-
дцать, меня не обманешь - я чувствую, как со дна
бесконечной реки поднимаются теплые воды.
До апреля два месяца - что там той непогоды.

Дорогой мой друг, придуманный мной с тоски,
в духоте одинокого лета, когда виски
каждым утром ломит от выпитого вина,
дорогой мой друг, я пишу, что у нас весна,
и она - одно, что спасает от темноты,
даже если она придумана, как и ты.

Дорогой мой воображаемый друг, ты уже семь дней
все молчишь в моей голове, и в глазах темней,
и, хотя слова - не более, чем слова,
иногда мне кажется, что взорвется моя голова,
если их не будет. Но, дорогой мой друг,
не тревожься. Не стоит печалиться из-за разлук.

Иногда мне кажется - ты ушел из моей головы,
поселился на Кипре. Или в районе Москвы,
или даже по этому городу ходишь, снега кляня,
где-нибудь совершенно невдалеке от меня.

Дорогой мой друг, ты видишь, что я лечусь,
это больше не едкая горечь, а просто грусть,
обезвоживанье. Мороз. Авитаминоз.
В горле когти кошачьи или заложенный нос.
Дорогой мой друг, не тревожься - я посещаю врача,
пью таблетки вовремя и вместо кофе - чай.

Я желаю счастья тебе - там, в твоей Москве
(или где ты?). Но не забыть о нашем сродстве.
Ибо ближе мы братьев, любовников - так навек.

Пустота, пустота, пустота в моей голове.

Дорогой мой воображаемый друг, если я доживу
до весны настоящей, если увижу траву
и зеленые ветки - ты заходи на чай.
Разнеси мне голову выстрелом.
Выручай.
весьма коварна

Рифмованная чернуха, йоу

Роберт нормальный парень: глаза как гвозди,
носит драные джинсы, короткий хвостик,
любит свой мотоцикл и большую скорость,
чтобы рвущийся воздух трещал, как хворост,
мама смеется: "Робби, подхватишь насморк".

Робби, если дерется, - обычно насмерть,
клал он на библию, копов и на законность.

Роберту двадцать четыре, он верит в то, что
жить после тридцати - уныло и тошно,
с радостью вмятины носит на черном шлеме.

Только за Робертом ходят в последнее время
три приставучие шлюхи - куда б сорваться?
Все не отводят глаз от его затылка.
Он допивает до дна седьмую бутылку
пива, садится и выжимает сто двадцать.
Не помогает. От них ему не убраться.

Робби уже не помнит, как было прежде,
вот в черепах бандана, улыбка злая.
Ходят за ним три шлюхи - Вера, Надежда,
имени третьей Роберт даже не знает.
Ходят, глядят в его костлявую спину,
в бледную тощую шею смертельнобольного,

Они обещают, что гадость из Роберта вынут,
жизнь после этого, дескать, начнется снова.

Только вот Роберт - парень не из наивных,
он таких видел - добрых, гостеприимных,
первую дозу всегда предлагали бесплатно.
Роб никогда не верил в такую халяву,
да и вообще - эти шлюхи ему неприятны.
Шли бы уже к идиоту другому, право.

Двадцать второго, пасмурным воскресеньем
Роберт выходит из дома. Идет неровно.
(Мама спросила: что ж на своих? здоров ли?).
Эти же трое сзади - пугающей тенью.

Слушай, чувак, у каждого есть свои тайны,
эти, что будят из шкафа негромким стуком.
Роберт доходит до пустыря на окраине
и, развернувшись, стреляет по этим сукам.


...Роберт сидит, и глаза его пересохли,
красные: то ли ветер, а то отоспаться.

Третья встает, вытирает красный висок, и
ласково гладит его по ссаженным пальцам.