September 25th, 2019

фиолетовый

(no subject)

Были у девочки цветок на окошке,
Мама да две подобрашки-кошки,
Белая да рыжая, и так они славно жили,
Дружили с соседями, здоровались даже с чужими,
Покупали летом черешню и вишню,
Радовались, если солнце на небо вышло,
Радовались, если дождь стрекотливый.
Рыжая кошка хвост распушала длинный,
Белая кошка мурчала.
И длилось их счастье без конца и начала.

Но однажды к девочке пришла смерть, и так она ей говорила:
"Никогда так не будет вечно, кончатся силы,
Заберу я у тебя маму, заберу и рыжую кошку,
Заберу и белую, и тебя посажу в лукошко
С твоими беленькими косичками, розовыми ноготками,
Унесу туда, где все становится камень,
Где одна чернота, где нет никакого дальше.
И цветок на окошке зачахнет даже".

И заплакала девочка, и плакала, а потом встала
И пошла по рельсам из ржавого металла,
Мимо заводов и кладбищ, мимо ГЭС и АЭС,
И дошла до севера, где миру конец.

И она стояла, и лежала вокруг вода,
Много тысяч веков лежала вокруг вода.
И были лишь камни, да волны, да птичья драка,
И тогда в девочке вдруг не стало никакого страха.
Потому что была ее голова скалою и камнем,
И были старыми рельсами руки с розовыми ноготками,
И цветы эдельвейсы росли из тела,
А девочка стояла, говорила, смотрела,
И волосы ее были брызгами океана,
И было ей смешно и странно,
А страха не было вообще никакого.
И тогда она смерти сказала такое слово:

"Ничего не возьмешь ты, я стала сильнее камня,
С белыми косичками, розовыми ноготками,
Лишенная страха, как северная вода.
И никого не возьмешь ты у меня никогда".

И когда она вернулась, мама стала немного старше,
И кошки, но это не было больше страшно.
И она сказала: " Мама, я видела смерть, но я стала ее сильней,
Я тебя и кошек никогда не отдам ей,
И налей, пожалуйста, суп.
Ибо мы живы в любви и пребудем
До самых архангельских труб".
фиолетовый

(no subject)

Я не знаю, за что тут идет война –
За вечность, за деньги, за литературку,
Я дурачок, дурачок, я засела на
Высокой крыше, ковыряю ее штукатурку.

Я дурачок, дурачок, мне надо одно –
Чтобы меня любили, чтобы среди запаха яблок
Ходили, держали за руку, смотрели кино,
Чтобы была на ручках как будто я бы.

Все стихи, что пишу я, - это чтобы поговорить,
Потому что во мне говорения очень много,
И некуда его деть, рвется оно изнутри,
И от этого чудовищно одиноко.

И речь моя все бессвязнее, но все же она легка,
Как пузырьки в апельсиновой конфете-шипучке.
Я сижу на крыше, подо мной большая река,
Я дурочка, дурочка, возьмите меня на ручки.
фиолетовый

Калининградское

***
Двухэтажные домики - греются от печи,
Среди дуба, и бука, и ясеня, и бузины.
И за день здесь листья становятся горячи,
А потом остывают, ласковы и темны.

Ветер запах соли с моря несет, подув,
Соль приходит на землю, ложится, ее серебря.
Я здесь стану старухой и среди желтых дюн
Я построю желтый домик из янтаря.

И, на кромке моря встречая каждый рассвет,
Буду память перебирать, словно янтари.
Словно больше и ничего в настоящем нет,
Словно только солнце на волнах горит, горит.

Чтобы листья краснели, летели чтоб в октябре,
Чтобы дикий шиповник, небесные витражи
И застыло все в янтаре, золотом янтаре,
Не держи, не держи, пожалуйста, не держи.

***
Рыбак отходит вечером от моря и думает, что море стало ближе, но, может, просто высоко прилив. Туман осенний, сумерки и морок, туман дорогу меж деревьев лижет, в нем тонут птицы, тонут корабли. Рыбак идет домой. Шиповник красным набряк, под ягод тяжестью согнулся, желтеют листья, сохнут лепестки.

В тумане непрозрачном и безгласном отчетливо битье морского пульса. Не заслонись, не подними руки.
Рыбак идет, улов приносит к дому, он рыб на сушку на веревку нижет среди боярышниковых кустов. И засыпает, а морской, знакомый, шуршащий голос делается ближе, подходит, в крошку берег размолов.

Подходит к дому, плещется у окон. И оживают умершие рыбы, плеснув хвостами, уплывают вдаль. И выпоторошенный вплывает окунь в морскую глубь, в сиреневые глыбы, и бьет хвостами длинная кефаль.
Оно повсюду - шепчет, пахнет солью и водорослями, живет оно и дышит, в сады заходит, улицы, дома. И не преграда ни заборов колья, ни стены, ни пороги и ни крыши, оно неотвратимо, как зима.
Наутро птица в небо торопливо летит все дальше от домов неброских и от земли дедов, дядьев, отцов.

И лишь одна старуха у отлива все ходит, собирает вещи, доски, и янтари, и кости мертвецов.

***
Родиться бы заново, немой и красивой
Русалкой на берегу холодного моря,
Ходить бы на берег во время прилива,
Встретить бы человека с сотней историй,
Выйти бы к нему на сушу, слушать бы долго,
Поселиться бы с ним в старом кирпичном доме,
Морские камни и ракушки поселить на полках,
По ночам выгибаться в сладкой истоме.

Родиться бы теплой и мягкой, нужной родиться,
Уметь бы печь пироги, а я не умею,
Я умею кричать, как больная птица,
Я умею сбрасывать кожу, как делают змеи.
Я умею находить мужей, но не умею дома,
Я за десять лет сменила седьмой город,
И в итоге я сама себе незнакома,
И если рассказывать, то пережимает горло.

А теперь я стою на берегу холодного моря,
И сама ему рассказываю сотню историй,
Присаживаюсь на корточки, глажу его руками,
А море оставляет мне ракушки свои да камни,
И говорит: ну что же ты, девочка, ну не плачь, не надо…
фиолетовый

(no subject)

Мне так вот хочется болеть,
чтоб мама вкусное готовила бы мне,
смотреть во дворик, где свинец и медь,
чтоб вот: семья, а что снаружи – нет,
пускай как будто нету. И во сне
температурном видеть, как расту,
и рядом все, со мною все, и тут
все сходится в единую черту.

Чтоб были рядом все, тогда зима
не подойдет, меня не заберет.
Недавно, кстати. Был холодный май,
в чужой семье и городе – а вот:
поили чаем, волновались, грелки грели.
Температура отступала в теле,
и я не знала, что это тогда,
но в нас смотрела талая вода
в саду, где воробьи и свиристели.

…а не вот так, чтоб «скорая», авто,
зеленый свет приемного покоя,
лицо врача чужое, испитое
и «кто из родственников?»,
а никто,
никто…