January 18th, 2016

Карелия

волшебная елка

в детстве мы с мамой ставили волшебную елку,
живую волшебную елку из живого леса,
и она нам дарила конфеты, и долго стояла, долго
все зеленела, не гнулась под шариков весом.

в январе наставало время ее выносить,
мама немного плакала, когда мы снимали игрушки:
старые шарики, пастушок, что подвешен на нить,
часы, колокольчики, обнявшиеся подружки.

и мы не несли на помойку ее, мы ее сжигали,
и костер поднимался высоко-высоко, до самых небес,
и волшебные псы приходили и нам помогали,
помогали елке вернуться в волшебный лес.

чтобы елка ушла бы в небо, и облаком стала,
и пролилась дождем, и выросла бы новая елка,
и я у костра стояла, и мама рядом стояла,
и мы на костер смотрели светло и долго.

чтобы елка была волшебной и через год,
чтобы она поднималась в небо дымом и паром.
посмотри, мама, все горит, и в небо елка течет,
в новый год у нас будет снова елка – волшебистая, как в старом,
и в предыдущем старом, и в самом-пресамом старом.
на голое тело

(no subject)

маленький человек
разбивает об асфальт колени,
ревет, и ползет, и плачет,
и кричит: «Мумуля муя»,
и стоит на дворе третий год его бытия
и летит тополиный пух – самый белый и летний.

взрослый человек
в одиночной палате в больнице,
обхватив себя за колени, плачет багрово,
повторяет: «Мумуля муя»,
и дрожит, и боится, очень боится,
что она не придет снова.

за пятьсот километров и пять блокпостов
пожилая мама слышит взрослого человека,
и встает, и едет на автовокзал, и просто
приезжает к нему сквозь пятьсот километров снега.

и привозит
банку сока, и брошку, и цветик аленький.
и отступают больница, тоска и страх.
ненадолго большой человек
становится снова маленьким,
уютно помещая голову
у мамы в руках.