November 15th, 2015

Карелия

(no subject)

В Харькове в рамках борьбы с декоммунизацией переименовали Дзержинский, Октябрьский, Фрунзенский и Коминтерновский районы. В Дзержинский, Октябрьский, Фрунзенский и Коминтерновский.

Дзержинский район будет называться не в честь Железного Феликса, а в честь ̶м̶о̶е̶г̶о̶ ̶к̶о̶т̶е̶н̶о̶ч̶к̶а̶ его брата- доктора медицинских наук, руководителя земской больницы Харьковской губернии и доцента кафедры неврологии и психиатрии Харьковского университета Владислава Дзержинского.
Октябрьский район также переименован в Октябрьский. В честь Дня освобождения Украины от немецко-фашистских оккупантов.
Фрунзенскому району предстоит стать Фрунзенским. В память об уроженце Харькова, летчике-истребителе Тимуре Фрунзе.
Коминтерновский останется Коминтерновским, так как Коминтерн — международная, признанная историками организация.

Все это напоминает мне байку времен прихода к власти Ющенко.
Тогда городу Харькову из Киева прислали памятник Бандере.
Власть почесала в затылке. С одной стороны, как-то не пошлешь ведь киевское руководство вместе с его памятником, неудобно получится. С другой стороны, если устанавливать памятник Бандере в городе Харькове, то благодарные горожане могут неправильно понять данную инициативу и, пожалуй, линчевать мэра с губернатором прямо возле свежеустановленного памятника.
Но ни Допа (по-моему, это его идея была), ни Гепа, хоть и курррвы продажные, умом не обделены.
Памятник Бандере был торжественно подарен братскому городу Львову.
Все были счастливы.
Особенно харьковчане. Что отделались.
Эта ленивая интеллигенция очень не любит кого-то линчевать. А ведь пришлось бы.
Карелия

(no subject)

В город пришли незваные. Стало тише: голос и пенье караются по закону, также не одобряются игры мальчишек. В город пришли, и в городе стало сонно. Город стал ноябрем и запахом дыма, через который ветра иногда обнажат абрисы старых домов, где сто лет назад мы хохотали и целовали любимых.

В город пришли незваные, люди в черном, тени из-за холмов, страшилки из детства. И затаился город, и хлынули горлом клочья тумана, глушащие грохот сердца. Город притих, себя обхватив за плечи. Встали часы на период полураспада.
Только трава и листья упорно шепчут:
«Мы вам не рады. Мы вам не рады. Не рады».

«Мы вам не рады», - асфальт говорит беззвучно. «Мы вам не рады», - на стенах домов проступает. С северо-запада туча идет слепая, город припал к земле, больной и измученный.

«Мы вам не рады», - молчит обезлюдевший дворик, где рисовали мы солнце и классики в детстве. Светится город через туман и горе. Мой Арканар, мой Харьков, моя Одесса.
Карелия

ок

Мне говорили держаться, и я держалась. Честно молчала, чтоб не давить на жалость. Прямо держала спину, покуда в теле были еще какие-то твердые кости. Я выпрямлялась, и я держалась. До хруста зубы сжимала, и все позвонки скрипели.
Я не сломалась, я попросту стала таять. Мягкие кости внутри меня, кровь густая. Мама, прости меня, я не смогла удержаться. Я не гожусь для того, чтоб держать удары, чтобы жить дальше, чтоб становиться старой, чтобы рожать детей и чтобы сражаться.
Тают глаза мои, не различаю лица. Страшно, до судорог хочется застрелиться, хоть и не слишком удобно из автомата. Тают мои ладони, ключицы, плечи. Люди мне говорили, что будет легче. Врали: полгода уже нихрена не легче, и сомневаюсь, что дальше будет хоть как-то.

Может быть, я чего-то не понимаю, но заставлять меня жить, когда я такая, - это уже бессмысленная жестокость.
Господи, пожалей усталую дуру. Как-то ускорь выездную мне процедуру. По упрощенке выпиши клятый пропуск.