фиолетовый

неверлибр

Когда я пишу,
Как видела мертвых людей,
Разбитые окна, сожжённые крыши,
Как стреляли и жгли,
И не было правды среди земли,
И казалось, что нет и выше,
Как над зимней степью кричали вороны,
Как пальцы прилаживались к патронам,

То это я пишу о любви.

Когда я пишу,
Как подыхали мы в девяностых,
Как полыхали кресты на погостах,
И черные с головы до пят проходили женщины,
И черным становилось все на земле,
То это я пишу как умею,
Пишу вслепую во мгле,

Это я пишу о любви.

И о чем бы я ни писала,
И кричала бы ни о чем,
Она была посреди всего -
Ангел с горящим мечом,
Когда хоронили,
Когда расставались,
Когда кольцо надевала на мертвый палец,
Она была среди черных,
Изломанных, сгоревших людей,
Она была ветер степной,
И звон колокольный.

И я говорю о ней.

Все, что я есть, - отмечено ею.

По большому счёту,
Я вообще ни о чем не умею,
Кроме любви.
фиолетовый

(no subject)

И будет снег. И будет новый день, и в этом дне – даровано прощенье. С балкона ветер задувает в щели, на потолке танцует светотень. Мы выйдем в день – и мы его вдохнем, он будет ветер с озера и цитрус, как будто дети маленькие в цирке, как будто праздник, детство будто, дом. И время с антресолей доставать коробку, где советские игрушки – и космонавт, и яблоко, и грушка, перебирать, рассыпав на кровать.

Как будто нет и не бывало лжи, войны и вовсе не бывает смерти. И мир большой, и сколько ни отмерь ты, все будет по тебе, держи, держи.
Так мы вдохнем прощение. Оно не разбирает правых и неправых, не выбирает тех, кто лучше нравом, а просто есть, поскольку суждено. Для каждого из выросших детей, какие б ни бывали переломы, тату и шрамы, браки и дипломы, держи вот и живи так, дуралей.
Живи, живи – с морозного утра, и дальше, это суть твоя награда. Как будто дальше будет только правда, как будто никогда не умирал.
фиолетовый

(no subject)

Оленей гонят к новым берегам
И пастбищам. Охотник жжет в костре
Игрушки дочери и старую одежду,
Все, что в дорогу не возьмёшь с собой.
Здесь жили, здесь оленей выпасали
Без малого осенний целый месяц,
И здесь похоронили же отца.
Он тут лежит, на дровяном настиле
Среди подмокших серебристых мхов,
И он уже не снимется с кочевья.
Охотник жжет истрепанную шапку,
Глядит в костер, а из костра глядят
Зеленоглазые седые духи тундры,
Ещё не уходящие на север,
Ещё не покидающие племя,
Ещё не растворившиеся в зимах.
Они ещё являются шаманам,
Они ещё поют под звуки бубна,
И видно их, когда горит костер,
Костер, где племя жжет свои пожитки,
Чтоб выдвинуться к пастбищам другим.
фиолетовый

(no subject)

Такая морозная, русская эта тоска,
И мелкие капли во мгле происходят лениво.
Я стала невидима, стала, как пепел, легка,
И ветер несет меня там, где качаются ивы
И медленно от берегов замерзает река.

Я легкая, словно не плакала, не цвела,
В степи не венчалась, в костре никогда не горела,
Как будто бы девочка, мамин цветочек, была,
И нежные щеки, и пухлое белое тело,
А стала прозрачной, прозрачной и черно-белой.

Является ветер – приходит в движение все:
Камыш пожелтевший, и длинные ивы, и птицы,
Как будто тележное сдвинулось колесо,
Как будто сейчас уже что-то, наверно, случится,
И пятна тумана мелькают, как белые лица.

Еще пол-движенья – и все побелеет, зима
Укроет замерзшие травы и старую лодку.
Зажгутся костры и откроются закрома,
И выйдет из леса оленица-первогодка.
И если я не полюблю, то сойду с ума.
фиолетовый

(no subject)

ее нашли прижавшейся к церкви,
она спряталась так, словно всю жизнь училась этому,
хотя она училась другому:
быстро печатать, ходить на каблуках по центру,
улыбаться на тусовках, и ездить в Египет летом, и
делать уютно дома.

ее нашли, как подранка, вжавшейся в щель стены,
словно среди гражданской войны,
словно она от бомбежки укрылась, только ноги торчали,
господи, сохрани
сохрани нас от безумия и печали.

и вот лежит она там, прижалась, кукожится,
на губах полопалась тонкая кожица,
и она повторяет: «мне это кажется, кажется, кажется».
а вот это вранье, конечно.
ну, достали ее, в больницу отправили нежно,
но все равно вранье, нихрена потому что не кажется.

так барахтайся среди ноября, среди серой кашицы
из людских шагов, перегнивших листьев, обесцененных денег
ну давай, кричи, мол, неправда, что это все кажется, кажется, кажется,
прячься к церкви – авось не заденет,

когда рухнет огромное, небесное, страшное
посреди веселой столицы,
прямо в наши дурные раззявленные лица,
прямо среди наших объятий, и танцев, и ламца-дрицы,
и нашей любви, никому не нужной,
уже неважной,
прямо среди квартир одиноких, застуженных,
на дома и на башни,
вот тогда и станет ясно – тебе не кажется,
никому из нас, блин, не кажется,
никому.
но мы молчим, иначе врачи, нейролептики,
иначе утащат во тьму,
отберут последнее зрение,
как спасение
как спасение
господи боже помилуй мя грешного боже помилуй мя

© Лемерт /Анна Долгарева/

PS Пропавшая в Москве редактор агентства «Интерфакс» Маргарита Игнатова была найдена на территории храма иконы Божией Матери «Знамение» в Ховрино.

Как сообщает Life, Игнатову заметил волонтер, точнее, торчащие из щели здания ее ноги. По неподтвержденным данным, журналистка провела там два дня. Когда девушку достали, она безостановочно повторяла: «Мне это кажется, кажется, кажется».
фиолетовый

(no subject)

А они говорят миру мир, пису, говорят, пис,
Искусство всегда превыше, так что улыбайся давай, крепись,
Давай совместно с Киевом запишем поэтический клип.

Из меня вместо текста вырывается хрип.

Я не вернулась с войны.

Нет, это все правда, искусство превыше вражды, нелюбви, сатаны,
Локальных конфликтов, мелких калибров, границ страны,
Но я не вернулась с войны, понимаешь, не вернулась с войны.
Я бы хотела вернуться, но я не вернулась с войны.

Сердце мое в степи клюют черные вороны.
Тело мое разметало на все на четыре стороны.

И я осталась в этой степи, осталась на этой войне,
Где пьем не чокаясь с ротой связи, где в белый выходит снег
Белая группа, вся в маскхалатах, белые ходоки,
И смерть с терриконов глядит, залегли стрелки.
И прячутся танки в рощице у реки.

Так что я не спорю, искусство выше, любовь всегда победит,
Снимай свой клип, езжай в свой Киев, танцуй под бит,
А я уже все сказала.
И сердце мое разрывается на шматки,
Как донецкое сало.
фиолетовый

(no subject)

Везёт меня, зайца, за кудыкину гору
Поезд "Казань - Москва", дышит сосед на верхней,
И самая чёрная полночь. Значит, нескоро
День насадит меня на солнечный вертел.

А пока я, заяц, гляжу на седые от снега деревни
С покосившимися домами, где люди живут придорожные.
Изгибаются, мокнут дымом отравленные деревья,
Застывают у них под корою соки подкожные.

А я что, я заяц, трусишка, серая шубка,
В тишине купе затаилась и пребываю,
И вздыхает поезд, на стыках кашляет шумно,
И выбегает за ним собака сторожевая.

В ноябре вода становится льдом, в зимнюю спячку ложится леший,
Я гляжу, как от ёлок да от берёз за окном рябит.
Так бы и ехать, в такой тишине нигдешней
Хорошо не бежать, не бояться, а только любить.
фиолетовый

(no subject)

Со временем сборники стихов
Превращаются в некрологи
Смерть лежит на диване
Раскрыв свои бледные ноги
Прокуривает твою квартиру
Выстуживает твою квартиру
Становится больше целого мира

Но никто не пишет
Как вибрирует нос у кошечки Китти
Когда она тянется за колбасой открытой
Дрожит ее черный нос
Выбриссы мерцают
И вся такая она
Невероятная блин такая
Живая

Мы пьем из фляги коньяк
На столе порезана колбаса
Наших мертвых из-за окна доносятся голоса
А мы держимся
Пьем
Передаем привет
И кошечка Китти
Дергая носом
Лезет на свет