Капитан, когда вы вернетесь,
этот город будет в огне,
прокаженные будут ходить по улицам и хохотать,
и безумный звон, непрекращающийся, как во сне,
вслед за ними будет от дома к дому летать.

Капитан, нам здесь всем не дойти, не дожить до зимы,
капитан, этот город вам уже не спасти,
в нем уже бациллы чумы,
капитан, мы здесь все обреченные, мы
здесь кричим по ночам и закрыли врата и пути.

Капитан, когда вы вернетесь,
вам лучше бы не...
Я не лучше, чем все, я так же обречена,
мне ведь тоже гореть в очистительном этом огне,
чтобы память была поколеньям на все времена,

что мы слишком жили и слишком грешили здесь,
а с земли стираются грешные города.
Но расправьте парус и верьте своей звезде -
капитан, когда вы вернетесь,
я буду ждать.

А бороться с судьбой - как со шпагой под автоматы,
как под танки с ножом.
Если это война, то мы с тобой из штрафбата,
мы сжигаем землю, по которой идем.

Если это война, то мы - заведомо обреченные,
к нам с тобой лучше даже не приближаться,
здесь огонь самый сильный и небо самое черное,
уходите, братцы.

Как это - прощаться, перекрикивая стрельбу,
на ходу перезаряжаясь,
если взгляд - как крестик прицела на лбу,
если жизнь - чужая?

Отходить не дано: либо сдохнуть тут, либо выстоять,
загоняя поглубже в душу раскаленный страх.
Объясните, как удержать единственного,
если он - как горящий металл у тебя в руках?

...и держать, держать, улыбаясь слепо
под прицельным огнем,
пока руки не раскрошатся в пепел,
пока нечем будет дышать о нем.

Но держи, и иди вперед, ну и что - не хочется,
ты иди, там, за дымом и тучами будет солнце.
Если это война, то она когда-нибудь кончится.
- Продержись, хороший мой.
Мы вернемся.

А когда ты его встречаешь - октябрь, вечер,
он смеется: "не о чем было и волноваться", -
ты хватаешь его за плечи,
ты особенно остро видишь, как он не вечен,
и вцепляешься в куртку, чтоб жженый северный ветер
не унес его,
чтобы больше не расставаться.

Ветер пахнет дымом и яблоками гнилыми,
прошивают мир дороги, стежки и стёжки,
а ему опять идти из огня в полымя,
ты сжимаешь куртку крепкими пальцами злыми,
притяженье такое, что сами летят застежки.

Поезда гремят, давно окончилось лето,
как намокший лист, под рукой холодеет кожа.
И кого когда останавливало вот это:
"ну пожалуйста,
не сейчас,
попозже".

Но пока ты сжимаешь куртку, и все на свете
не имеет значения, даже Земля не вращается,
только северный ветер,
северный ветер
не прекращается...

Наташ, вопросы будут?:-)

В этом доме почти не скрипят половицы
только шторы и зеркала ловят каждую тень
а за окнами светится снег - и бледными пятнами лица
высвечивает в темноте

она идет почти растворяясь в стенах,
возле каждого поворота вжимаясь в дверной косяк
слишком громко вдыхает
слишком быстрая кровь по венам
при таких раскладах, думает, не выберется никак.

Оконные рамы дышат январской мглой.
Дом вздыхает лестницами тяжело.

у него двадцать лет привычки, он может тише,
но ему кажется, что стучат на руке часы
(электронные), он думает - ну иди же.
Дом глотает их страх. Дом этим страхом сыт.

Дом отбивает полночь, угрюм и сыр.

Пока они не видят друг друга - фигня война,
разумеется, у них остаются все шансы выстоять,
вероятность до сих пор не определена,
между ними уже не лестница, но еще стена

замирает время
наступает оглушительная тишина
после одного-единственного выстрела.

Каждому, как известно, свое.
Теперь у меня сны про войну - вот такие.

***
Предрассветный фонарь облака мешает,
дом дрожит какой-то дрожью внутренней
сквозь тишину,
и она его провожает,
Господи, провожает,
и она его провожает на третью войну.

Получается бесслезно и даже без напряжения,
положи; все равно не понадобится; ну так выложи.
Это время идет на опережение,
обгоняет каждое их движение;
ну и что, что медленно и споткнулась - ведь не завыла же.

А она в халате и тапочках, он в камуфле,
а они не знают, сколько осталось лет,
а еще она ничего не знает о благе и зле.

У нее еще чайник горячий вот на столе.

Никогда не получалось нормально прощаться,
вот и сейчас не получится.
И по тонкому свету бредет их короткое счастье,
по лучику,
и неясно, что время из этого мира вымесит,
дальше - злее.
А она не успела зачать и выносить.
И не успеет.

Каждому свое, тут чужую ношу-то где ж нести.
И они прощаются без надрыва,
почти без нежности,
как прощаются привычные к переездам, путям, тревоге,
он целует ее обещает вернуться - ну, как с работы,

только в самом конце, вдевая в ботинки босые ноги:
пожалуйста, можно тебя проводить?
ну, хотя бы до поворота.

Он идет по городу, ветер в спину,
то ли ветер с ним говорит, то ли это облака шелестят,
и ему упорно слышится: "я тебя не покину",
он запахивается в пальто, в переулке темно и сине,
под ногами шуршит просыхающая листва.

Он сворачивает в какую-то уже пятую подворотню,
ветер дышит ему в шею, он слегка ускоряет шаг,
все нормально, я дойду до бара, вот поворот, но
ветер не любит, когда от него спешат,

можно сразу домой - но там холодно и безродно,
там, опять-таки, ветру некому помешать.

Он идет, наклонившись вперед и слегка ссутулясь,
словно его ноги не успевают бежать за ним,
как назло, так пусто на каждой из этих улиц,
он закуривает, тряся зажигалкой. Он спешит к живым.

ветер кусает его в лицо. Ветер не любит дым.

Сигарета падает на асальт переспелой черешней.
Это уже не шорох - почти что рев.
Ветер догнал его, отовсюдошний и нездешний.
Он закрывает лицо ладонями.
Он готов.

До любимого бара - чуть больше сотни шагов.

Вот, допустим, все еще не сложилось:
девочка идет гулять и находит на улице куклу,
волосы такие белые, взгляд с нажимом,
голубой; не хватает уха ли, ног ли, рук ли,
кукла будет жить дома, как рыбки там раньше жили.

Напоминаю, ничего еще не сложилось.

Просто девочка начинает не спать ночами,
перестает просить завести голубей,
просто девочка не то чтобы и печальней,
просто немного отдаленнее и случайней,
а глаза у куклы светлее и голубей.

Напоминаю, далеко еще до победы,
до конца, эта сказка даже не начиналась.
Просто девочка с куклой ночами ведут беседы,
без начала и ярко выраженного финала,
просто кукла починилась и как-то моложе стала.

Мама рада - девочка стала спокойней, вроде,
не капризничает, не кричит, не мотает жилы,
соблюдает все прописанные режимы.

А однажды родители девочку не находят.
Напоминаю, ничего еще не сложилось.

Учитывая то, что этот стишок - самый оптимистичный, светлый, бодрый и радостный из написанного за последнее время, стоит ли выкладывать остальное?:-)
Ах да - еще он проникнут складностью и внутреннею логикою:-)

Пятый час утра, кагорчик бьет по башке,
утренний озноб, на небе кусок луны
с балкона дует октябрь
ну, почти октябрь.

Она во сне рожает мертвых детей, и сны
даже наяву почему-то сваливать не хотят.

Время течет по черной густой реке.

Она боится ложиться спать.
До утра дотянуть хотя б.

Ни живых, ни мертвых - не будет, не было, нет.
Она просыпается в семь от того, что плачет во сне.

Часть 1

Часть 2

Детка, по-твоему, это и есть актерство -
выходы на бис, цветы и новые лица?
Если обтесался, выучился, притерся -
начинай лучиться.

Твоя радиация, вытекающая из взгляда,
расходящаяся по залам,
только до времени полураспада
непристойно мало.

Ты давай, отдавайся, положено, ведь не так ли? -
если эта жизнь догорит, то дадут такую ж.
Ты приходишь домой, снимая кожу после спектакля,
и не существуешь.

Хоть грызи зубами чугунную ванну,
нервов нет, уже не болят.
Вот она, твоя осень обетованная,
выжженная земля.

Ты не думай, что кто-то тебя не ценит,
в чае сахар медленно тает.
Если есть огонь, то только на сцене,
а на жизнь уже не хватает.

Ты приходишь домой. Потихоньку мечтаешь о детях.
Но, конечно же, не всерьез.
Тебе завтра на сцену бросят букетик
розовых роз.

Мы с тобой улыбаемся, как живые,
солнце нас бьет радиацией лучевой,
говорим, что выберемся, не впервые,
прошиваем улыбочками навылет,
только это не значит,
не значит еще ничего.

Господи, если б знал, как ночами жутко
слушать за окном трамваи и голоса.
Господи, внезапно оказалось, что в сутках
целых
двадцать
четыре
часа.

Ничего не слишком, Господи, ничего не слишком,
только я от него опасно недалека.
Сделай так, чтоб я, наконец, перестала слышать,
как болит у него ушибленная рука.

Мы умрем в один день, мир за гробом - он тоже тесен.
Все отлично будет, правда, я узнавала.
Господи, у меня осталось несколько песен.
Каждая подойдет для финала.

Пусть будет такое продолжение к
вот этим стихам.

Я напишу про них самую правду,
Выстраданнее нет.
Четыре утра, холодная кухня,
Занимающийся рассвет.
И они встречаются вновь через десять лет.

Он, как обычно, нестрижен и плохо одет,
Она – по-прежнему курит с ментолом
И волосы теребит.
Короткие, аритмичные строки,
Каждый эпитет избит.

Слушай, говорит она, а вот для спасения мира ты мог бы меня убить?
Он отвечает – кишка тонка.

Она, прислонившись, дышит
На мутнеющее стекло.
Господи, сколько на их дорогах
Листьев-то намело.
В этом самая обреченная правда,
Временность неизбежная.
Самая короткая любовь –
Самая нежная.

А вот еще слушай, говорит она, а вот если бы до конца света неделя осталась, ты бы что делал?
А он отвечает – мне и так хорошо.

Водка безнадежно кончается
К половине шестого.
Они остаются без тела и кожи –
Голое слово,
Голая розоватая мякоть
Выбравшейся души.
И они так мирно засыпают в обнимку,
Как малыши.

И, засыпая, она думает – нет, здесь нам ничего не светит, но на том свете мы обязательно попадем в один пулеметный расчет.
Ну и на фига на том свете пулеметчики, думает он.
А она гладит его пальцы – ничего, сгодимся.

И когда назначала награду за твою голову,
и когда растворялась в небе рассветном бежевом,
я еще не знала, сколько впереди невеселого,
сколько впереди неизбежного.

И когда засыпала и просыпалась с другими,
и когда моталась ночными вымороженными поездами все,
я не знала, что все они носят твое имя,
я не знала, что мы никогда не расстанемся.

Я не знаю, какие впереди дороги и города,
я только знаю, что время неостановимо
с тех пор, когда мы впервые встретились навсегда
незадолго до основания Рима.

Старенькое такое выкопалось, еще в мае, что ли, писанное. Свежие стихи все на бумажках, набирать влом, да и времени нет.
Оно не про меня, чесслово.

Ну какая же ты живая, девочка,
светлоглазая, золотая,
как ты задеваешь деревья, по вечерам летая,
как ты улыбаешься, в шесть выходя,
закуриваешь, солнышком облитая,
как стоишь, прямая, под капельками дождя.

У тебя отточено движение каблука,
у тебя походка яхты и взгляд броненосца,
как же, девочка, ты выделана, легка, тонка,
до привязчивой фразочки, до взлетающего смешка,
до момента, когда ничего уже не остается.

У тебя ресницы и тонкий изгиб щеки,
мягкий, абрикосовый, и волосы, задевая,
рядышком покачиваются, легки,
как же ты смеешься, девочка, звон в виски,
как же иногда ты плачешь, девочка,
как живая.

Во время оно молодой и бесконечно прекрасной Анько ходило на замечательную литературную студию "Завязь". Я до сих пор вспоминаю ее с нежной любовью, но панегирик будет в другой раз.
Наряду с теми, кого было риальна интересно слушать, неизменно доставляли молодые талантливые авторы. Молодые талантливые авторы в возрасте от двенадцати до восьмидесяти до семнадцати-восемнадцати (после этого возраста они либо умнели, либо уходили) лет. Они писали. В общем, зацикливаться не буду, но они риальна писали толстые тетрадки, и более того - они это читали.
Преамбула закончена. Амбула в том, что нужно было как-то комментировать это творчество. В итоге Анькой была изобретена система каментов - таких, чтобы не обидеть. Ви таки не поверите, но когда-то Анько была мягкой, деликатной и милой.
Каковой списочек и приводится.

Дск: заметка носит чисто юмористический характер. Данные комментарии могут использоваться автором заметки с совершенно серьезным наполнением. Совмещение любого из данных комментариев с положительным отзывом аннулирует негативный аспект. Система комментариев относится только к текстам низкой художественной ценности. Заметка не ставит целью задеть кого-то из читателей, честное слово.

"Красиво". Наиболее частый коммент. Автор сполна раскрыл тему луны и тишины, а также роз и морозов. Весьма возможна тема умирания (обязат. сравнение с лебедем, голубем, птицей вообще, тж не исключен вариант сравнения с засохшей розой, фиалкой, флорой вообще). Текст изобилует сравнениями, где также зачастую преобладает орнитологически-ботаническая тема. Наряду с этим автор может углубляться в оптику, общаться с тенями и отражениями, в астрономию и психиатрию (считается изюминкой прием разговора с самим собой). Заштампованность достигает предела, который вызывает уже не досаду, а нездоровый смех критика под столом.

"Мне кажется, это постмодернизм". Критик не уловил ритма, рифмы и вообще нихрена не понял.

"Стихотворения написано в классическом стиле". Наклон головы критика кагбе намекает, что рифмовать грозы со слезами и морозами, любовь с кровью и вновью и Шевченко со Степаненко перестали еще в двадцатом веке, а исключительные авторские права на использовании в одном стихотворении ряда "вина-одна-холодна-до дна-луна-тишина" принадлежат неким жж-юзерам alonso_kexano и falconella. Помимо этого критик пытается намекнуть, что выражение "Гений пишет так, словно до него вообще никто не писал" не следует понимать слишком буквально...

"Мне понравились вот эти строчки". Все остальное либо нечитабельно, либо непонятно, либо пробивает на хи-хи, либо критик тупо не расслышал. Вообще же нередко употребляется тогда, когда критик отчаялся найти хоть какой-то вежливый комментарий.

"Здесь есть намек на современные реалии". Автор демонстрирует нечеловеческую компьютерную грамотность и употребляет умные слова вроде "мыло", "Вконтакт" и ICq c особым цинизмом. Особый шарм тексту придает то, что данный комментарий нередко комбинируется с комментариями "Красиво" и "Классический стиль". В таком случае критик представляет, через какие тернии автор восходил к компьютерной грамоте, и невольно преклоняет перед последним колено.

"В этом есть какой-то чрезмерный трагизм". Автор на протяжении стихотворения с нездоровым энтузиазмом упоминает вены и всяческие над ними действия, потребляет наркотики, ведет беспорядочную половую жизнь, жестоко играет судьбами, курит, спивается. При этом в жизни автор как правило учится в школе, на пятерки, слушается маму, не гуляет допоздна, носит очки и пятидесятый размер одежды.

"Конечно, трудно представить современную жизнь без сигарет и кофе". Вариация предыдущего комментария. Автор потребляет кофе, причем в сутки непременно литрами (критиком в минуты душевного уныния было подсчитано среднее количество этого напитка, выпиваемого лирическими героями молодых талантливых авторов). Автор курит (критик не подсчитывал сколько, он еще не унывал настолько глубоко). Как правило, основная тема стихотворения заключается именно в данных стимуляторах, романтически потребляемых автором. Это объясняется тем фактом, что данные тексты пишутся авторами, описанными абзацем выше.

"Должно быть, это писалось в замечательном душевном состоянии". Финиш. Критик не может сказать вообще ничего. С несчастным видом он выдавливает про душевное состояние, пытаясь прикрыть тряпочкой кислую морду.

Дисклеимер:
Ритм предполагал прогуляться с высокои целью. Однако оная цель в процессе, кажется, потерялась.
Вопрос:
Стишок получился с хорошим концом или как в жизни бывает?:-)

Когда разойдемся – не изменится ничего,
ни запах,
ни память кожи.
Я пойду домой, и ты, соответственно, тоже.
Солнце над головой.

Я отмою полы, углы и плафоны ламп,
выметая частицы кожи, волос и дыма.
Этот дом привык провожать любимых,
сквозняками всхлипывать по углам.

И когда затихнет он неживой строкой,
словно за распахнутыми глазами – пусто,
я усядусь в кухне. Включая люстру,
буду ждать и верить, что все легко.

А потом за окном начнется далекий ветер,
я открою окно.
И когда на улице станет совсем темно,
ты придешь домой.
И тебя там встретят.
…Непременно – встретят.

Спасибо, дорогое Мироздание, век не забуду.

Время скользит водомеркой по глади водной, на песочном замке ракушкой залегло. Мне исполнилось десять лет, вот совсем сегодня, я сижу у берега, щурюсь, и мне светло.

Я сижу у берега, пытаюсь смотреть на солнце. Рыжеватый август, листики на воде. Пескарем пятнистым время за мной крадется, я, хватая горстями, ем этот желтый день. Время шепчет: тебе осталось немного детства, тебя сложит в двенадцать сломанная спина, в двадцать встретишь того, от кого ты не сможешь деться, потеряешь бабушку, научишься жить одна. В двадцать три ты станешь взрослой и обреченной, будешь роздана миру на ледяном ветру. Ешь свой горький хлеб, не матерью испеченный. В тридцать шесть - не бойся - я тебя заберу.

Мне исполнилось десять, в разноцветных резинках косы, с рождества Христова - август, девяносто восьмой. Я еще не умею задавать такие вопросы, я сижу у реки и вдыхаю воздух лесной.И я брызгаюсь и на время смотрю упрямо: даже если так, прошло-то меньше, чем треть. И меня зовет моя самолучшая мама. Я бегу и несу лягушку ей - посмотреть.

Очень смешно - считать, что вот сейчас-то ты пишешь нормально, а вот раньше, раньше, ужоснах, нечитабельное, все такое. И на каждом дискретном отрезке времени так кажется, и это нормально.
Вот, Боженька добрый, сделай, пожалуйста так, чтобы одна девочка Аня научилась не только писать стишки, но и жить.
А тут нашла у одной френдессы процитированные мои стихи, и там обнаружилась вещица полуторагодичной давности. Смешная такая. Писать-то я немножко научилась, а вот жить не научилась ни фига. Пусть висит в назидание, кагбе намекая, что я дурное малолетко:-)

А откуда ты знаешь, я, может, тоже
так хочу, чтоб выйти - и здравствуй, Боже,
я приперлась, видишь; не ждал, ну что же,
в уголке, на стульчике посижу.
Чтоб верней угробить себя, загадить
я курю примерно две пачки за день,
ну и дура, да, ну не в детский садик -
проще выбросить за межу.
Я же злой, капризный, дурной ребенок,
проще выкинуть нафиг из всех печенок
и не трогать обугленных, запеченных,
из бескожного мяса торчащих жил.
И тогда пойду, на бордюрчик сяду,
задеру башку я вверх, к листопаду,
и скажу: вот, Боженька, ты и рядом,
хоть чего-нибудь мне скажи.

Кхм. В общем, квест съездить в деревню и развеяться таки не сыграл.
- Не умеешь ты играть, - комментировал сегодня Маршал. Пускай комментирует, ему положено.
Знаете, анекдот есть старый. Приезжает, значит, теща к зятю, тот ее спрашивает, соответственно, надолго ли, мама, приехали...
- Да нет, - говорит, - что это вы, на чуть-чуть, пока не надоем...
- Что, и чаю не попьете?

Через полчаса после приезда к горячо любимой маме я была готова уезжать первым же автобусом. Я не умею общаться с людьми. Я их не понимаю. И, конечно, общее состояние легкого срыва не способствовало конструктивной беседе. Вместо оной был поток слез. С моей стороны, не поверите.
Да, я вапчета плачу. Обычно редко, но вот уже неделю как почти не переставая.

Дорогие мои друзья. Дорогие мои читатели. Дорогие мои боты.
Женщине нужно немного. Женщине нужна защищенность.
У меня нет защищенности.
У меня нет нормальной работы и нет семьи. Семья - это место, куда можно прийти и уткнуться, и все будет хорошо.
- А как же я? - спрашивал сегодня Маршал. Я сочла вопрос циничным.
Но у меня есть Маршал, это да. И я богата своей любовью.
А покоя нет.
И я ужасно боюсь сойти с ума.
Вы не поверите, какое дерьмо поднимается из меня наружу по ночам. Какие картины рисуются, какие разговоры ведутся мысленно. Я не подала бы руки человеку, о котором узнала бы такое - такую муть, прущую изнутри. Наутро все кажется другим, я становлюсь яснее, и боюсь сойти с ума.

Я пишу. Много, неровно. Я пишу о человеке, который сходит с ума.
Еще я пишу стихи и это, конечно, не может не облегчать жизнь. Мне потом смешно их перечитывать, вот что плохо.

Выдыхай же, девочка, выдыхай,
здесь и солнце другое - северней,
здесь трава легка, высока, суха
и расплывистый запах клеверный.

Здесь земля вобрала в себя века,
в чернозем по крупинке втоптаны,
и летят над тобой, летят облака,
заходящим солнцем растоплены.

Выдыхай же, девочка, и живи,
разметавшись в траве бессмысленно,
недоделана, недомысленна,
на руках у земной любви.

Здравствуй, мой август, будь таким же дождливым, пахнущим астрами и ментоловой тишиной. Падают тучи, как переспевшие сливы, я иду по асфальту, вбирая кожею ливень, ветер по кленам, и все уже решено -

даже куда улетать этим мокрым птицам и уезжать нахохлившимся такси. Ежатся цветочные продавщицы. Здравствуй, мой август, мы сумели не раствориться, то есть, дожить, добрести в эту желтосинь.

Ежатся цветочницы, пахнут ранние астры. Здравствуй, мой осененок, иди сюда. Здравствуй, мой осененный и безучастный, слушай, ну подари хоть кусочек счастья - свой деньрожденный, свой безвозмездный дар.

Дай - хорошо тогда? - каждому понемногу, птицам, таксистам, цветочницам, да ну всем. Тем, кто еще не выбрал свою дорогу, тем, кому до небес остается полвдоха, тем, кто летит на чертовом колесе.

Свой колдовской платочек из шляпы вынь-ка, тонкую нитку на пальце ногтем разрежь. Здравствуй, мой август, раздаренный по крупинке всем, кто увидит небо в своем дворе.

1. Отдам сердце тому, кто запишет мне "Твин Пикс" и три последних эпизода "Звездных Войн" в нормальной озвучке.

2. Да, нижеследующее называется словом "глубокая жопа депрессия.

3. Нижеследующее - это кагбе стишок.


...а он полгода боится спиться, ему давно по ночам не спится, над ним мелькают ржавые спицы вполне предсказуемой несудьбы. И голова заполнена звоном, его мутит от звонков телефона, гремит вокзал за его балконом - все поезда, дороги, столбы.

И он давно разучился слушать. А если снится - не снилось бы лучше. Там все какие-то черные лужи, там дыры черные в пустоту. Башка устала, совсем не варит. Вчера приснился ему товарищ, сегодня ночью какие-то твари товарища подстрелили тут.

Он знает, что все это ненадолго, что уходить от судьбы без толку, что и ему - валяться осколком разбитого зеркала этих времен. Гудят провода в голове усталой, и, возвращаясь домой от вокзала, он думает - как же осталось мало жизни, куда не проник этот звон.

Он снов не любит - они умеют сбываться. И снятся то волки, то змеи, а он устал, и звон все сильнее, как будти сходится чертов круг. А он - замучен. Тяжел. Бессмыслен. Не ждет звонков и боится писем. И до утра ему снятся крысы, что догрызают остатки рук.