?

Log in

No account? Create an account

28 ноя, 2017

…несешь свое растрепанное сердце,
над головой проносишь через Невский,
несешь его по долбаной войне,
несешь по перепаханной стране,
тяжелое – а поделиться не с кем,
и тонкогубый месяц только щерится.
А ты идешь
сквозь страшный сон свой детский,
несешь свое растрепанное сердце,
несешь его, несешь его, несешь,
и на поля войны ложится дождь,
а после выпадает первый снег,
и ты несешь по долбаной войне
болючее растрепанное сердце.
И первым снегом заметает трупы,
над городами тяжко дышат трубы,
а ты его несешь, как чертов Данко,
и провода гудят тревожно, тонко,
лежит сугроб, как белая буханка,
и ты в нем – замерзающим котенком,
а сердце проплывает дальше, дальше
над елками, над кладбищами – дальше,
уходит от заснеженной земли -
над звездами и челноками даже,
и все-то бьется, все оно болит.

Метки:

В ноябре твой дом отныне не твой,
хоть совой кричи, а хоть волком вой,
запирайся крепче на все ключи –
у двери сопит, тяжело молчит

то, что после место твое займет,
у него распахнут кровавый рот,
у него нет имени и души,
только для него твой плащ перешит,

ужин для него готовит семья,
что была когда-то совсем твоя,
для него свечу поставят в окне.
Нет тут места тебе, уходи вовне.

Страшно оставаться одному в ноябре.
Черные следы видятся на заре,
остывает тело календаря.
На руках чернеющий труп ноября.

Оставайся один да молчи один.
Зажигай костер да вдыхай свой дым.
То, что стало тобою, - дома, лишь кот
не идет на руки к нему, орет.

Покрываются инеем провода.
Не ходи домой, не гляди туда,
а в чужие окна гляди, гляди,
может, кто пригреет тебя на груди.

Метки:

НЕДОБРОТА

Расстреливали, конечно. Бомбили. Всякое было.
Война – это страшно, войну начинают дебилы.
Но что вы меня поминаете каждый раз?
Ведь я исполнял приказ.

Конечно, случалось стрелять по мирным кварталам.
Назначили цель. Самого вконец задолбало.
Да я-то что? У меня же дети, не трогайте нас.
Ведь я исполнял приказ.

Пошел воевать. А вы бы не воевали?
Так было принято. Вы б отказались едва ли.
Цель – выжечь напрочь всю землю. Но каждый раз
Я исполнял приказ.
Всего лишь приказ.

Метки:

18 ноя, 2017

В городе осень и хрипло трезвонят трамваи.
Листья горят, над землей расстилается дым.
Дважды войной перепахан, от края до края,
город живет и не помнит себя молодым.

Сталинские исполинища архитектуры -
то ли кубизм, то ли яростный гордый модерн –
держатся, дерзкие, возле хрущовок понурых,
все еще доминируют здесь кое-где.

Город, где я родилась – и куда не вернуться,
вечно мне снится, как я по тропинке иду
мимо детсада во двор, где от тополя – куцый
только остался пенек в диковатом саду.

Вот я стою у подъезда – но мне не подняться.
Город не пустит изгнанника в брошенный дом.
Дальше – среди черно-серых его декораций:
зданий, машин и метро – пробираюсь с трудом.

Я не вернусь. Полон памятью он и стихами,
но удаляется, меркнет – и не разглядеть.
Шепот его в голове у меня не стихает,
словно он брошен отныне на верную смерть.

Метки:

14 ноя, 2017

Недалеко от станции Ручьи
мы существуем. Мы теперь ничьи,
не пригодились. Здесь дурные сны.
Ребенок с куклой смотрит со стены,
и мне неловко под серьезным взглядом,
как будто самозванец я – но я-то -
и так все время самозванец. Рядом
все время слышу поезда гудки.
Дорогу выбирают дураки –
такие вот, как мы. Стучит печаль –
сквозь сердце – о дороге без возврата.
И красная горит моя свеча,
и белая горит твоя свеча,
и поезда идут, идут куда-то.

И огонек от пламени свечи
мне озаряет лунную дорогу,
куда мы все уходим понемногу.
Недалеко от станции Ручьи
уже считай, что север, звуки рога
охоты дикой – всадников небесных,
они берут ничейных – но ведь здесь мы
пока что остаемся. То есть, кто мы?
Ведь ни в один из паттернов знакомых
не впишемся – и не отыщем дома.

И красная горит моя свеча,
и белая горит моя свеча,
и мы с тобой опять, опять ничьи,
ну разве друг для друга только чьи.
Колеса поездов стучат, стучат
недалеко от станции Ручьи,
проходит ночь, и наступает час
меж волком и собакой, только где мы?
Кругами часовые пояса
расходятся и размывают время.
И полнятся брусникою леса
недалеко от станции Ручьи,
где держит нас
лишь огонек свечи –
и белой этой вот моей свечи,
и красной этой вот твоей свечи,
на деле же одной, одной свечи.
Сквозь миллионы лет –
одной свечи.

Метки:

14 ноя, 2017

Первым приходит страх.
Голова у него в кустах,
он приходит, как жадный жнец, проголодавшийся Кром Круах.
Входит в сердце твое, как в дом.
Он знаком тебе. Он знаком
с детства – самого раннего. Лижет ледяным языком,
в подворотне темною грудой замер,
смотрит из шкафа огненными глазами.

Дальше приходит смерть, говоря: «Я здесь»,
перед нею ты гол, беззащитен весь,
с первой смерти – когда во дворе хоронили соседа,
пронизала она и степь, и город, и весь,
как бы ты ни пытался не помнить о ней, не ведать.

Наконец, являются звезды. И с ними ты
существуешь – открытый до простоты,
скованный до немоты,
только звезды – и умирающие цветы,
только космос, навеки открывшийся перед тобой,
бесконечный, неотвечающий и немой,
и живи теперь с ним, как хочешь, и над листвой
над опалой – к нему вознесись.
Вот твой страх – он здесь.
И смерть твоя тоже здесь.
Только это неважно – тебе открывается высь,
лишь ее теперь даждь нам днесь.

Метки:

У меня есть друг, в котором живет что-то странное.
Он все время меняет то города, то страны,
несколько раз менял имена, аккаунты, позывные,
называет себя вампиром. Но врет, глаза-то живые.

Странно одевается: ходят нередко слухи,
что, помимо городов, он также меняет эпохи.
У него есть знакомые от Владика до Калуги
и Кенигсберга. Сбивается дыханье на вдохе,

мешает жить жизнью, предназначенной для человека,
начинает что-то зудеть, становится скучно,
требуется изменить координаты жилья и века,
толкается артериальной кровью в сердце беззвучно.

Я не знаю, как это называется, но оно выплескивается из него стихами,
странными песнями, под колеса ложится дорога, сбоит дыхание.

расцветают цветы вдоль дороги, вопреки осени, такая судьба, такая
дорога твоя, таково твое проклятие, Каин.

Метки:

А еще я думаю: нахуя?
Задаешься ли ты этим вопросом, как я?
Нахуя ты есть, нахуя есть я?
Хуле толку от углекислого газа, выходящего изнутри,
если ничего в тебе не горит?

Слушаешь рэпчину? О, да ты молодчина!
Хоть какая-то поэзия, поздравляю с почином!
Причащаешься в секте свидетелей грантов, и все чин-чином.
Это нормальная жизнь, детка!
Делать вид, что говно – это конфетка,
и ложками его жрать, захлебываясь!
То есть, конечно, выстрел в голову есть
вариантом уйти от ебучей судьбы,
но ты предпочитаешь быть, чем не быть.

Ну а я-то что, с меня взятки гладки,
у меня все в порядке, я же долбаный маргинал,
мир ловил меня, но не поймал.

Метки:

Пока умирают братья, ты смотришь в глаза блядьи, носишь светлое платье.
Пьешь с импотентами жирными и их губастыми женами,
легкими обожженными плюешь слова неполживые.
Поздравляю с просранной молодостью, серпом и молотом,
с тем, что не помнишь студенческой гордости, злого голода.

Я могу играть по правилам, могу не играть по правилам,
Впрочем, когда я пыталась по правилам, меня особо не вставило.
Каждый из нас просрал свою революцию, ничего страшного,
Это день вчерашний, куда уже не вернуться.

Но я иду мимо правил, падаю мимо перил.
Бог меня не оставил, он никогда меня не любил.
Это не революция юных, это спокойный алкоголизм тридцати,
Когда некуда, в целом, идти, но не строем же, право, идти.

То-то и оно, что всегда выбиваюсь из строя,
Пыталась, да не выходит, что ж это, блин, такое,
Врожденный антиталант, предопределяющий в старости стать –
ничейная мать, безобидная выпивающая бомжиха,
выблевывать по утрам то, что было прожито.

Но можно и по-другому, допивай шампанское на званом обеде,
очередная победа, непроходящая кома.
И никто тебя не оставил, потому что никто не любил,
и я падаю мимо правил, мимо неба, мимо перил.

Метки:

а потом отобрали книжки,
а если точнее –
то отобрали незыблемую идею,
идею о том, что наши в конце победили,
а оказалось, что нихуя они не победили,
что в девяносто первом в итоге зассали,
что все проебали.

а мы же росли на книжках гайдара,
не того, а другого, правильного гайдара,
прыгали через резиночку и уважали старых.
были дети, а стали испуганные крысята.
нет смешнее нас, поколения восьмидесятых.

а я вот как будто в комнате теплой стояла,
а потом в степи огромной стояла,
и не было ни подушки, ни одеяла,
только дуло со всех сторон, огнем и копотью дуло,
а я восьмилетняя так глупо стояла, сутуло,
стояла совсем неукрытая.
никогда это во мне не избыто –
до сих пор стою на ветру,
до сих пор я знаю, что я умру.
потому что если герои любимых книжек
ни за что умирают – то я-то, конечно, тоже.
и если кто эти книжки убрал и выжег,
то нет ничего невозможного.
и стоял посреди страны разобранной очень маленький человек,
и не вырос совсем, но пришел в двадцать первый век,
одинокость свою принес, неукрытость, слежавшийся снег,
так что, знаешь, пиздец тебе, двадцать первый век.
не отмажешься, двадцать первый век.

***
уходили красноармейцы, уходили из наших книг,
зарастала дорога за ними разрыв-травой,
наши детские книжки ползли, ползли возле них,
шелестя страницами - и еле слышный вой
раздавался на опустевших стремительно полках.
ничего не заметили, дальше пошли, и только
теребили время от времени, бессознательно, пустоту.
ничего, похвалили, по наградному дали листу.

уходили красноармейцы, а за ними, хлопая нотами,
улетали песни военные, оставляли нам песни радости.
и мы сели кругом радостно петь – только кто-то мы?
стало нечем петь – потому потребляем градусы,
и все выше, и выше – от бесконечного ужаса.
и пятнистое небо над нами насмешливо кружится.

потому что звезды ушли за красноармейцами
и оставили только это вот, камуфляжное
недо-небо, в которое – плачь ли, спейся ли, смейся ли –
не дотянешься. мы остались – солдаты бумажные.
мы легко и шутливо шагаем в любое пламя –
и, конечно, сгораем, и бог не остался с нами:
ему стало скучно, он с ними ушел на полдень,
где огромное небо, звезд ярко-алых полное.

Метки:

Вася не любит геев. Петя не любит янки.
Дима не любит евреев (увы, не в курсе они).
Бесят Грыцько красивые россиянки.
Васисуалия из коммуналки – крик малышни.
Каждый кого-то не любит (не то чтобы это грех).
Анечке как-то проще. Она ненавидит всех.

Маша не любит толстых. Оля худых не любит.
Екатерина Ивановна влет вычисляет шалав.
Те, кто не любит собачек, считает Женя, - не люди.
А вот Аркашу бесит орел двуглав.
То ли хуйня, то ли стыд, то ли ёбаный смех.
Анечке как-то проще. Она ненавидит всех.

Бесят узбеки в метро блондинку Наташу.
Бесит Наташа Рустама. Тоже мне фифа, ну.
Думает Вова: «Нос за Наташу расквашу".
Вова Наташу любит. Вова не любит страну.
Кто-то богат, кто-то толст, а кто-то вообще облысел.
Анечке как-то проще. Она ненавидит всех.

Ну так да здравствует равенство! Люди друг другу братья.
Не выделяй никого, и будет тебе успех.
Будь справедлив – и покроешься благодатью.
Не унижай. Не шейми. Коль ненавидеть – так всех.

Метки:

Вот она тут лежит, а время мимо идет. Календарь говорит: на дворе девяностый год, и никак не позже. На деревнях иней и лед. На окне стоит валидол, пустырник и йод и, похоже, они прогоняют смерть. Смерть никак за ней не придет. То есть, может быть, будет осмысленнее убрать – но настенная пыль привычна, как вид двора, как «сегодня», застывшее мухою во «вчера».

Магазин, промтовары, песочница, универсам. Не надейся на бога – он забывает всех. Оставаясь один, приучаешься делать сам, уходить в золотой закат, не считая вех.

Она думает: если вспомнить, кого любила, то вернется молодость, солнце, вернутся силы. И они придут, и станут в дверях молчаливо: караул почетный из призраков бывших любимых, и в слежавшейся ночи цвета старого чернослива будет с кем говорить. Но память скользит – все мимо.
Если вспомнить их пальцы, родинки, волосы, смех, если вспомнить возлюбленных – всех, до единого, всех, как гуляли ночами, обнимались как поутру – то, наверное, я по кусочкам себя соберу. И уже никогда, никогда, никогда не умру.

На деревьях лед, синева, потемневший иней. Она помнит – была и любящей и любимой. Где-то там, куда бумажный уплыл пароходик, -
это все до сих пор происходит.

Метки:

Имя

У него было имя, но он его потерял. Музыкант – а стал расходный материал. Он лишился имени в первом своем бою, когда били пушки и в кровь превращался юг. Он носил свое имя, черное с серебром, тридцать пять его лет оно дергало под ребром, отзывалось то гневом, то радостью, то добром. Превратилось в черный и страшный февральский снег, где костями и кровью становится человек. Никакого тут имени, Господи, не зови. Только желтый в рассвет, куда идешь по крови.

Как любить лишенному имени, как ему проходить сквозь предзимнюю злую тьму, когда тени друзей приходят из небытья? Он искал бы имя в прошлых своих боях, но оно не приходит. Да будет воля Твоя. Он глядит в ничто и знает, что он ничто. Через трубы идет вода, через провод ток, но ничто не проходит через него: лишен своего же имени. Ныне он - одинок, как бездна. Во рту смерзается лед. И он взял жену, но жена рядом с ним умрет.

Где-то там его имя похороненное лежит, и забытая музыка бьется в нем и дрожит. Он пытается не вспоминать, он глядит в прицел, ни кровинки, ни вспоминания на лице.

Когда имя прорвется к нему – это будет жар, как из труб взорвавшихся – и ничего не жаль, только жаркая кровь, что бросилась к сердцу – вся, что взята у врага. Наконец-то враг дождался: вот теперь он будет - весь беззащитный, голый, только синяя жилка напрягшаяся у горла. Приходи к нему и бери. Только враг не возьмет – будет этих, бессмысленных, двое, жена и кот, что отгонят тени.
Отгонят.
И враг уйдет.

Метки:

Это черная осень, и черные перья летят, превращаются в листья,
эти листья садятся на лед в ожидании снега.
На восьмом этаже, прижимаясь к стеклу, мальчик видит лица:
где одно – свое, а второе – незнакомого человека.

Он глядит, глядит на мальчика, темноглазый, тоскливый,
и мальчик повторяет таблицу умножения грозно,
чтобы не бояться, потому что он сильный. Ливень
бьется о стекла и стены. Мама вернется поздно.

Ему нечего, впрочем, бояться. Он умрет в сорок восемь
от остановки сердца, быстро и милосердно,
просто в груди сгустится черная, черная осень,
и душа отлетевшая, одетая печалью посмертной,

ненадолго задержится между землей и дорогой,
глядя на маленькую кухню, где на конфорке железный чайник,
и где он – шестилетний – перед входом в земную тревогу
ожидает маму с работы, и светло ему, и печально.

зимнее

Зимняя королева входит в подземный бар,
                                               черные мотыльки сидят на пальцах ее,
зимняя королева есть серебро, и лед,
                                               и в умирающем дереве рождающееся гнилье.
Зимняя королева просит себе налить
                                               чего-нибудь согревающего, но пьет и не может согреться,
потому что не бьется у нее сердце,
                                               миллионы лет как не бьется сердце.

Зимняя королева глядит на часы,
                                               часы отбивают полночь и пять минут.
Зимняя королева заказывает грог
                                               и ждет, когда принесут.
Белые мертвые бабочки ползают по ее
                                               белому платью и тонкой мраморной шее.
Через две минуты она допивает.
                                               Бар, разумеется, быстро пустеет.

*
Что до зимнего короля, то он предпочитает странные игры:
игры в солдатики отрезанными головами.
Он лепит фигурки из снега и всаживает в них иглы,
Он сплетает снежные бури рифмованными словами.
Тонкими пальцами он строит домики из снежинок,
Вроде карточных, но прекраснее неизмеримо.
В ледяном дворце только писк раздается мышиный,
никаких больше звуков, они пролетают мимо.

*
Когда они встречаются, то вокруг никого живого.
Так происходит однажды в эпоху, ничего удивительного.
Они не делают ни движения, не произносят ни слова,
Они даже не дышат. Ветра весь снег вытерли
С белого голого льда, покрывающего всю Землю,
С белого льда, только и оставшегося на свете
После ядерной зимы. Время для новоселья
Мышей и белых мотыльков, единственных выживших на планете.
А они стоят друг против друга, опровергая
Все человеческие предания и легенды,
И любовь их недвижимая, невероятная, ледяная
Происходит в безмолвии, нарастая, нарастая крещендо.

Метки:

25 окт, 2017

Вот так осенне, чуть шутливо
Ты входишь в рамки нарратива,
Где ты обречена стоять
Навеки в желтой подворотне,
Все обреченней, все бесплотней,
Теряя призрачное "я".

А город, выкрашенный желтым,
Устеленный предзимний шелком,
Тебя оставит у себя -
Преданьем, статуей, фонтаном.
Неодолимым ветром пьяным
Вплетет в межоблачную бязь.

И никому никто не нужен,
И жмутся в ожиданье стужи
Котята в поисках тепла.
И оголяется рябина.
Конечно, я тебя любила.
Но я прошла.

Метки:

Шагают коты военные,
Мордастые, здоровенные,
И кусь они неистово
Исконного врага!
И лапищи их суровые,
И щоки их нехреновые
Всегда приодеты в чистое,
И нечего их ругать!

За краденного цыпленка,
За то, что рвется, что тонко,
За то, что чаша Грааля
Опять уронилась вовне.
Такая у них задача,
Они не могут иначе,
Ведь эти коты умирали –
Как прочие – на войне.

Они ночевали с нами,
Они нас поили снами,
И жрали из мисок тушенку,
Суровый солдатский паек.
Не трогай кота такого –
Товарища боевого.
А если украл цыпленку –
То что тебе до нее?

Метки:

красная песенка

Желтые листья, красные носки,
Едешь на трамвае, подыхая от тоски -
Как ни крути, а ничего не изменится.
Это все вокруг - твоя Родина:
Бизнес-центров ожиревшие громадины,
Да значок твой верного ленинца,
Наколотый прямо на сердце,
На голое твое сердце.

Осень наступает, кружится лист,
Ты последний панк, последний коммунист,
Родина - елки-палки, непролазный лес.
Дома под кроватью лежит обрез,
И поэтому ты, как известно, приравниваешься к Курту Кобейну,
Потому что ты тоже участвуешь в этой бойне.
Все мы с рождения подписались участвовать в бойне.

Нас с тобой рождали для участия в ней.
Никакой альтернативы, никаких гвоздей,
Ты иди по миру, иди, юродивый,
Напевай свою песенку, аскай свою денежку,
Да ищи свою правду, никуда ты не денешься,
Да ищи свою Родину, внутреннюю Родину.

Метки:

мне снилось
как ты стоишь на краю огромного поля
и на нем цветут красные клеверы
фиолетовые колокольчики
голубые цикории
а ты стоишь, закрыв глаза, запрокинув голову к небу
далеко-далеко
на другом берегу этого поля
на другом берегу этой жизни
и так медленно
медленно превращаешься в фотографию
глянцевую
старенькую
поцарапанную
лежащую в руке
ее можно оцифровать и отпечатать на чашке
или на футболке
или вот на заставку монитора еще поставить

Метки:

11 окт, 2017

От красных листьев поднимается туман.
По острову осенние коты
разносят шелесты и песни темноты.
Октябрьские цветы бледны: зима
уже не за горами. И вода
все зеленее, ближе, ближе все.
Меняется, меняется лицо
большой реки, что подступает к острову.
И чудится, что где-то – где туман
кончается – за нею океан.
И звук его пронзительный и острый.

Она рябину вешает на дверь.
Она жжет ладан и сосну теперь,
она хранит свой человечий облик.
Свое жилище темное и дом,
где в магазине котик за окном
и продается шоколадный гоблин.
Но все-таки – лицо ее ночами
сползает в землю, маске из печали
и полурыбьим нелюдским чертам
все чаще, чаще место уступая.
И богу человечьему – слепая –
возносится молитва изо рта
безгубого. А ведь вода все выше
сползается, ее рыданья слыша.
Вода все ближе, ближе, ближе, ближе.

Вода внимает. Древний океан
идет по острову – неумолимый.
Ни слово, ни молитва, ни рябина,
ни спрятанный блестященький каштан –
не остановят. И вода между людьми
по острову идет забрать свое.
Идет со всех разливов и ручьев.
Не пробуй и не прячься от нее.
Она придет.
Как матерь за детьми.

Метки:

Profile

превед
alonso_kexano
Анна Долгарева, человек и анекдот
Лемерт (Анна Долгарева)

Latest Month

Февраль 2018
Вс Пн Вт Ср Чт Пт Сб
    123
45678910
11121314151617
18192021222324
25262728   

Syndicate

RSS Atom
Разработано LiveJournal.com